Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Антикоммунизм

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Jozef Mackiewicz FROM THE BANKS OF THE VILIYA TO THE ISAR Articles and narratives (1945 — 1985) Selected by Michal Bakowski Translated from Polish by Natalya Gorbanevskaya Overseas Publications Interchange Ltd London 1992 Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Статьи и очерки (1945 — 1985) Составил Михал Бонковский Перевела с польского Наталья Горбаневская

Антикоммунизм в его чистой форме и замыслах 

является, таким образом, 

интегральной частью Прав Человека.

сегодня я считаю большевицкую революцию величайшим злом, величайшим тормозом прогресса человечества (так замечательно развивавшегося в XIX веке!) , величайшим в истории порабощением духа. Национал-социализм, который, как известно, брал себе за образец коммунизм, и национал-коммунизм, который сегодня берет за образец национал-социализм, — все это взяло начало в "Великом Октябре" и погрузило мир в бедствие коллективной лжи. Только контрреволюция, направленная против этих темных сил социалистических тоталитаризмов, может вернуть человеческой мысли свободу, которой она обладала до большевицкой революции

 Чеслав Милош писал об усвоении коммунизма (ради облегчения интеллектуального переваривания он его называет "Новой верой") писателями в ПНР как о принятии таблеток Мурти-Бинга, которые "переносят мировоззрение": "Это разрыв с прежним собою, зачеркивание прежних привязанностей и привычек"... На съездах деятелей искусства у него создавалось впечатление, что он "принимает участие в коллективном гипнозе".

Почти пятнадцатью годами позже Леопольд Тырманд пишет без обиняков: "Я пришел к выводу, что нахожусь в тюрьме". (За публикацию этой статьи — низкий поклон парижской "Культуре".) Он, кроме того, пишет не о каком-то там "режиме", а прямо и на каждом шагу — о "коммунистической Польше" и "польском коммунизме". Он пишет по опыту литератора ПНР: "Коммунизм создает только видимость возможных соглашений и уничтожает человека за независимость мысли, за чувство собственного достоинства, за сопротивление лжи

  Действительно, XIX век обнаруживал скорее прямую линию. Как бы справедливо мы ни критиковали трудовое законодательство, его недостатки и материальную эксплуатацию рабочих, мы должны признать, что систематическое улучшение в этом направлении происходило в сопровождении сопутствующих обстоятельств в сфере Духа, права и личной свободы человека, которые, казалось, оправдывали самую искреннюю надежду на "прогресс".

Прошу простить мне небольшое отступление, которое подсказано случайным чтением последнего времени и личными воспоминаниями. С меланхолической улыбкой прочитал я у Томаса Манна в его "Лотте в Веймаре", как в 1816 г. на улице перед гостиницей, где остановилась героиня "Страданий молодого Вертера" Гете, собралась толпа и терпеливо стояла, чтобы ее, тогда уже старушку, увидеть хоть издалека... Неважно, было ли так. Важно, что могло быть, могло так выразиться отношение толпы к великой поэзии. Как же это непохоже на сегодняшнюю толпу кудлатых типов, в горячке ломающих стулья, чтобы услышать вытье другого грязнули, — так выражается восторг перед современной прогрессивной музыкой.

Перескочим через сто лет. Мне как раз прислали новую книгу о Романе Дмовском. Читаю о его выступлении 1 апреля (19 марта) 1907 г., т.е. в период т.н. наступления реакции, во 2-й Государственной думе в дебатах по аграрному вопросу:

— ...Литва... эта страна "муравьевских галстухов", которыми так любят щеголять господа современные вырожденные почитатели жестокостей... У нас, поляков, в этом отношении много опыта... Посмотрите, что делает местная власть в Царстве Польском...

Русский националист Пуришкевич (с места):

— Какое же это имеет отношение к аграрному вопросу?
Председатель царской думы — Пуришкевичу:

— Не ваше дело останавливать ораторов.
Дмовский продолжает говорить...

Абстрагируюсь от фантастического сравнения, может ли сегодня в таком тоне и с таким содержанием выступить в Сейме ПНР какой-нибудь Стомма, какой-нибудь Лубенский из парламентской католической фракции "Знак". Ибо они только приносят заверения в лояльности. Но опять-таки не без тени меланхолии кажется мне, что, пожалуй, и в Сейме возрожденной Речи Посполитой ни один украинский или белорусский "эндек" (национал-демократ. — Пер.) не смог бы докончить подобную фразу, не оборванный председателем. (Например, об усмирении Галиции, о сожжении церквей в 1938 г. и т.п.) А после мая 1926 г. за такие слова он, скорее всего, попал бы в Березу-Картузскую.

Да что там сравнения! Сравнениями можно наполнить труд поувесистей, чем 50 томов энциклопедии. Новый русский эмигрант Тихон Чугунов — сам выросший уже в советских условиях, а дед его был еще крепостным крестьянином, — издал в Мюнхене книгу, где на основе точных статистических данных, цифр и собственного опыта вычислил и доказал, что условия жизни сегодняшнего колхозника в 33 раза хуже условий, в которых жил крестьянин в царской России. В 33 раза! И колхозник ненавидит социализм.

вот проходят положенные годы "ученичества", и Жуков становится подмастерьем. 1911 год, т.е. ему 15 лет. В ходе рассказа у него все-таки выскользнули цифры: он получает теперь 18 рублей (золотом!) в месяц. Во времена, когда фунт хлеба стоил полторы копейки. За квартиру он платил 3 рубля в месяц. И мог бы, как сам рассказывает, за 8 рублей жить на полном содержании у хозяев в скорняжной мастерской, остальные же 10 рублей (золотом!) класть себе в карман. Если учесть, что тогда у него одновременно была возможность свободно менять место работы, свободно передвигаться по всей империи, одним словом, делать что хочешь, — то придется признать, что такая "зарплата" и такие золотые, в сравнении с сегодняшним днем, условия и не снились 15-летнему сыну рабочих в Совдепии!

Помню, в 1946 г. я встретил во 2-м корпусе, в Риме, своего старого знакомого ротмистра Н. Он рассказывал мне о геенне, через которую прошел в Совдепии. Потом помолчал, оглянулся, нет ли поблизости поляков, и, вздохнув, закончил забавным обещанием: "Ах, чего тут растабаривать. Если бы царь Николай вернулся, я бы все бабки отдал на православный храм". И не столь важно, что не отдал бы, потому что всегда был скуп, но в искренности его желания я не мог усомниться

Сравнения. Ими можно было бы вымостить шоссе от Бордо до Владивостока. Как-то раз я смотрел по телевизору исторический "детектив" о знаменитой шпионской афере австрийского полковника Редля, времен еще до 1-й Мировой войны. Фильм, действительно рассчитанный на самого невзыскательного зрителя. Но из его содержания следовало, что венские власти легко могли бы раскрыть аферу, если бы решились нарушить тайну личной переписки. Офицер контрразведки, который ее нарушил, чуть сам не попал под военный трибунал, хотя и разоблачил шпиона. Сегодня на такое смотрят как на сказочные небылицы. А вот известный социалист Д.Шуб, виленский еврей, рассказывает (нью-йоркский "Новый журнал"), как его до 1-й мировой войны задержали австрийские жандармы на самой русской границе. Австрийцам Шуб показался подозрительным, его обыскали и допросили. Но никто не осмелился распечатать найденные при нем частные письма. Да, сегодня это читаешь как небылицы.

Именно сегодня, когда звучит неустанная декламация о правах человека, ссылаться на времена, когда человеку можно было ездить по всей Европе без виз и без паспорта (уже сам факт, что в России для выезда за границу обязательно надо было получить паспорт, был постоянным предметом возмущения, раздражения, высмеивания) через все границы, куда только хочешь, — это не только антисоциалистично. Это еще и бестактно перед лицом современного "прогресса". А причина тому — большевицкая революция. Одним махом она смела, отбросила далеко назад, повернула обратно такой, казалось, необратимый в своем естественном течении прогресс человеческих свобод. Она не только создала новую эпоху в России, но и, рикошетом, дурной стиль во всем мире. Так почему же нам не желать разрушить фундамент этого зла

кто считает коммунизм объективным злом, должен считать свой коммунизм хуже чужого

1914 г. Россия тоже никем не была оккупирована. Но Ленин, со своей точки зрения считавший тогдашний строй объективным злом, ни на минуту не поколебался и стал действовать в пользу поражения России в 1-й Мировой войне, считая свержение этого внутреннего строя важнее всяких внешних обстоятельств

У нас, как известно, делается ставка на т.н. русские штыки. Принято считать, что как только не станет "русских штыков", так не станет и коммунизма в Польше. Мне кажется, что так сильно рассчитывать на штыки не приходится. В некоторых случаях они основательно подводят. В Югославии. На Кубе. В Китае. В Алжире. В самых разных странах с самыми разными этническими особенностями. А Метод остается все тот же или еще хуже. Говорят, товарищ Чаушеску желает сейчас освободиться от русских штыков, но румынам от этого не лучше — там, говорят, живется еще хуже, чем в Совдепии.

Нет-нет, я считаю, что на "русские штыки" мы решительно не можем рассчитывать. Есть нечто помимо и превыше их, что составляет суть, и источник, и облик Метода.

"Дневник Нины Карсов" (книга Шимона Шехтера и Нины Карсов под этим названием вышла по-русски в издательстве OPI в 1992 г. — Пер.), несомненно, принадлежит к самым интересным публикациям, которые пришли к нам с той стороны. Он заслуживает более всестороннего анализа, чем способно дать мое контрреволюционное перо

 Шехтер собрал множество верных формулировок, глубоких мыслей, сравнений, наблюдений.

"Метод в личине либерализма... Уж хотя бы то, что тысячи людей не гибнут в лагерях, что политических противников не убивают, говорит о прогрессе. Прогресс? Но разве история — статистика убитых? О прогрессе говорит не число трупов, а уровень свободы мысли".

"История знает немало диктатур, но ни одна из них не обладала такой всеобъемлющей властью, ни одна не была в такой степени противоположна прогрессу, не отбрасывала так далеко назад, к рабству и барщине, как наша".

"...не полицейский террор, лагеря и тюрьмы, а... лишение человека способности к мятежному мышлению приводит к маразму".

"В них (наши массы) внедрена такая сознательность, так основательно выкрашенное сознание... что никакое другое сознание, сознание возможности иного решения важнейших общественных проблем, тут не может преуспеть. Идеология лжи... указывает нашим массам не опасный путь борьбы, которую вместе с другими должна вести личность за улучшение своего бытия, а дорогу наверх... по которой личность может идти одна" (делая карьеру).

"Расщепить человеческое множество на отдельные единицы ... неспособные ни к какой коллективной борьбе, неспособные принять никакую идею, кроме идеологии лжи... — вот суть того, что я назвал Методом".

Нина Карсов в другом месте выразила это ясно и коротко: "Нация распалась. Я назвала бы это... победой режима, который сумел добиться ужасающего раздробления. Общество как таковое перестало существовать".

   Как сказал мне когда-то один гражданин Советского Союза: "Коммунизм, может быть, способен к загниванию, но уж никак не к эволюции..." К сожалению, он может сгноить нас вместе с собой

Газета "Правда" от 31 марта 1923 г. опубликовала статью, в которой говорилось, что смертный приговор должен быть вынесен Папе Римскому как источнику всей контрреволюции в мире

 Моряк Петриченко, председатель Временного революционного комитета, который весной 1921 г. с линейного корабля "Петропавловск" поднял бунт против советской власти, даже социалистов-революционеров считал реакционным элементом. Когда находившийся в то время в Таллине вождь эсеров Виктор Чернов предложил ему помощь, Петриченко не колеблясь отверг ее. Этот кровавый авангард большевизма, эти моряки, сдиравшие кожу со своих офицеров, топившие их в море, ставившие десятки тысяч людей к стенке не за расу и национальность, но за убеждения и взгляды, — сегодня в западной литературе проходят под рубрикой "революционного романтизма". (Отметим ныне действующую терминологию: массовое уничтожение евреев, поляков и т.п. — это преступление; массовое уничтожение буржуев, священников, епископов, купцов, помещиков, крестьян, офицеров и т.п. — это "революционный романтизм". Но: массовое уничтожение польских офицеров в Катыни — это "сталинизм". И т.д. и т.п.)

Совдепия, вторгаясь на территорию Польши, не признала ни польского правительства, ни территориальных границ государства, ни его внутреннего устройства. Оккупанты создали нечто новое. ПНР — это не Польша, а политико-административное образование коммунистического типа, входящее в состав советского блока как его неотъемлемая часть. Неотъемлемую принадлежность к этому блоку неоднократно подчеркивали нынешние вожди ПНР. Следовательно, из этого можно извлечь формальный вывод, что мы имеем дело не с оккупацией, а скорее с аннексией Польши. Но здесь, если говорить о формально-правовой стороне, мы наталкиваемся на новые терминологические трудности. Совдепия в своем поведении не знает понятия аннексии. Она никого не "аннексирует", а только освобождает

эти советские политико-правовые нормы в значительной степени как де-факто, так и де-юре признаны мировыми державами. Точно так же, как признаны политико-правовые определения, установленные советским правительством. Следует помнить, что в Организацию Объединенных Наций входят не только представители "суверенной" ПНР, но также и "суверенной" БССР и "суверенной" УССР.

западные державы в результате Ялтинских соглашений признали ПНР "суверенным" (т.е. не оккупированным) государством, а ГДР — не признали государством и продолжают считать территорией советской оккупации.

И отнюдь не в связи с "правовой проблематикой", а по причинам политическим.

Ни одна западная держава не поддерживает с ГДР дипломатических отношений. Не держит там своих послов. По делам того, что принято называть Восточной Германией, обращается к соответствующим советским оккупационным властям. Таким образом, с точки зрения международного права, действующего на Западе по сей день, это оккупированная страна

( 1970 год!)

Не какая-то там "русификация", о которой твердит западная пропаганда "порабощенных народов", есть цель этого образца, но как раз наоборот: поставлена цель — привить коммунизм каждому народу и его отечественной культуре с помощью его собственного языка, и к этой цели приспосабливают деформированную историю, науку, литературу и национальные традиции. Таким образом, т.н. свой путь к социализму (со всеми его вариантами, получившими известность под лозунгами "либерализации", "ревизионизма", "улучшения", "реформизма" и "коммунизма с человеческим лицом") ведет не к освобождению, а, наоборот, к сплочению, к углублению политической, идейной и эмоциональной интеграции с океаном коммунизма.

Зато "свой путь к освобождению" от коммунистического господства существовать не может, поскольку отдельный народ коммунистического блока не в состоянии освободиться от коммунизма собственными силами. И даже сам механический отрыв от непосредственной власти красной Москвы и вложенный в это труд отнюдь не гарантируют освобождения от коммунистического строя. Классическим примером этого служит самостоятельность коммунистической Югославии или Албании либо порывы к самостоятельности Румынии, где угнетение человека таково же, так в России  если не хуже; наконец, пример Китая, где человек порабощен больше, чем где бы то ни было. Существовать может только "общий путь" к освобождению через совместное уничтожение мирового коммунизма.

суть коммунизма состоит не в том, что он враг Бога — как считали вначале, — но в том, что он враг человека. Исходя из этого, ближе всего к истине было бы сравнить коммунизм со своего рода болезнью, психической заразой, атакующей ~ определенные ткани человеческого ума, с эпидемией. Можем ли мы ответить на вопрос: кто заинтересован, чтобы в мире существовали эпидемии холеры? Но они существуют. И разносятся людьми. Хотя никто этого не желает и ни в чьих интересах это не лежит.

Не — «империализм» Объяснять это "русским империализмом", "неоколониализмом" и т.д. бессмысленно. Империализм должен вытекать из интересов некоторой человеческой метрополии, которая этим путем наживает себе выгоду. Дореволюционная имперская Россия существовала в интересах по меньшей мере миллионов людей: правящего класса, привилегированных сословий, которые с растущей мощью государства, соединенным с этим экономическим прогрессом и ростом благосостояния связывали свои личные интересы, независимые от политико-патриотических лозунгов. Аграрная реформа Столыпина должна была втянуть в орбиту зажиточности широкие массы непривилегированного крестьянства. Антиправительственная оппозиция "интеллигенции" и революционное брожение не могут здесь служить доказательством противоположного, если учесть, что тогдашняя "тюрьма народов" была идиллией свободы в сравнении с тюрьмой без кавычек, созданной коммунистическим строем.

Зато мнимый "советский империализм" опирается на демпинг, который приводит к обнищанию своего населения; на экспорт и экспансию коммунистической идеи, ненавистной жителям метрополии не в меньшей степени, чем ее ненавидят в других странах коммунистического строя. Можно было бы также рискнуть мнимо-парадоксальным суждением о том, что советский "империализм" не отвечает ничьим интересам. Наоборот, свержение его было бы принято населением Совдепии как освобождение. (Доказательством тому стало начало советско-немецкой войны в 1941 г., прежде чем обнаружилось истинное лицо нацизма.) И все-таки — скажут мне — "русский человек", советский солдат, будет, хотя бы вначале, стрелять по вторгающимся войскам "Запада". Будет. Так же, как и "польский человек", солдат ПНР, вторгался с оружием наизготовку в Чехословакию в 1968 г., чтобы подавить там мнимую контрреволюцию. В равной степени, как "немецкий человек" с Берлинской стены стреляет в своих соотечественников, свободных немцев. Ибо это тоже относится к проявлениям этого феномена.

Не — «колониализм» Политика и экспансия коммунизма не имеет ничего общего с колониализмом. Например, как имперская мощь Великобритании, так и ее колониализм имели недвусмысленный облик. Англичане в своей метрополии были богаты, эксплуатируя бедные или дикие колонии и доставляя себе тем самым еще больше богатств. А русская коммунистическая метрополия, как правило, живет еще более нищенски, чем ее "колонии", и скорее переполняется завистью, чем выигрывает на том, что в советских прибалтийских республиках, ПНР, ГДР, Чехословакии и Венгрии живется лучше. Хотя и намного хуже, чем жилось там до установления коммунизма. Но ничто из этого не идет на благо русского народа. Скорее уж русские предпочли бы жить в "колониях", чего о британцах колониальной эпохи ни в коем случае нельзя было сказать

Всяческие "народные", "демократические" республики, называемые также государствами-сателлитами (хоть это и не государства), не составляют объекта эксплуатации людских или материальных ресурсов — как это любит показывать на обрывочно выуженных примерах наша эмигрантская пропаганда, — но активно служат коммунизму как прямо, так и косвенно. Их дипломатические, торговые, "культурные" службы, их шпионские сети, их дезинформационное проникновение — все это создает весомый актив в балансе коммунистических достижений на мировом политическом и, главное, идеологическом рынке. Актив, нередко более успешный, чем у самих советских органов

Малого не достало, чтобы и убитого Берию занесли в список национальных героев Грузии

по мнению Колаковского, "мысль о том, что нынешняя форма социализма является абсолютно негибкой и может быть разрушена только одновременным ударом и что, следовательно, никакие частичные перемены не являются по существу, в своем социальном смысле, переменами, легко подходит для оправдания оппортунизма и прямого свинства... Поэтому принцип нереформируемости может служить заведомым отпущением грехов трусости, пассивности и сотрудничества со злом..." Несомненно, в этом утверждении Колаковского есть немалая доля истины. Но одновременно оно оказывается обоюдоострым. Как известно, все диктатуры в мире в случае внутренних кризисов — будь то под натиском общества, будь то попросту ради того, чтобы его обмануть, — шли на всяческие "уступки", "либерализации", допускали к участию в правительствах "оппозицию" и т.д. и т.п. Но они всегда это делали не с целью свергнуть свою власть, а, наоборот, ради ее спасения, упрочения, совершенствования. И при этом никогда не знаешь, что происходит под действительным "давлением общества", а что (большей частью) только выдается за давление снизу

К этой категории относились и хрущевская "десталинизация", и особенно "Польский Октябрь", увенчанный полным успехом: первый секретарь компартии получил поддержку всего народа. Буквально — включая эмиграцию, которая на какое-то время впала в столь же полное политическое разоружение. Сегодня люди стесняются вспоминать, как Гомулка считался у нас "национальным героем". Один только Мариан Хемар в своих "Скандалах в семействе" напомнил, как дошло до того, что даже в спектакле "Королева предместья", который ставили в лондонском "Польском очаге", комическому персонажу пьесы заменили фамилию Гомулка на Кукулка, "чтобы тактично не обидеть... ушей и сердец". Добавлю от себя: почти что для того, чтобы не надругаться над национальной святыней. И вдруг все забыли. А ведь гомулковский "Октябрь" происходил — и сегодня продолжают так считать — под натиском общества, которое тем самым обретало частичные, якобы неуничтожимые ценности

 включили и такую фигуру, как, например, генерал Григоренко. Я его читал: коммунист душой и телом, всем сердцем жаждущий совершенствования патриотического коммунизма.

Мне кажется, что Колаковский неправ, утверждая, что большинство (кстати, он сам ограничивается "рабочим классом и интеллигенцией") выступило бы за социализм. Я лично считаю, что по меньшей мере 85% народа не хочет ни коммунизма, ни социализма, ни существующего, ни улучшенного ("реформированного"). Кто из нас прав, пока трудно установить. К тому же спор об этом предмете не имеет принципиального значения для выяснения, кто прав по существу. Во-первых, большинство не обязательно всегда право. Во-вторых, оценка Колаковского — скажем, с моей точки зрения — должна была бы, пожалуй, послужить сигналом тревоги, свидетельствующим о степени отравленности общества психологической инфильтрацией, характерной для коммунистической оккупации. Столь опасной для любого оккупированного коммунизмом народа

НУ ДА, ЗА КОНСТИТУЦИОННУЮ АНАРХИЮ И ПАНОВ ОЛИГАРХОВ

Как наконец заметил Мерошевский в ноябрьской "Культуре": "Политики в Кремле не стремятся привлечь на свою сторону даже коренных русских". Но происходит это не в интересах правящего "слоя" или, по Джиласу, "нового класса", поскольку новый класс, подобно старым, должен быть, по крайней мере, как-то внутренне сцементирован, быть именно каким-то "классом", а не случайным выныриванием личностей, которые по нажиму кнопки, по случайному стечению сил в политбюро теряют свои небогатые дачи, машины, все свои "классовые" привилегии и погружаются в ничто.

Можно было бы, правда, говорить о "клике". Это и вправду верно. Клика правит. Но, согласно известным историческим примерам, клики правят не долее чем пожизненно, силой личного воздействия, так же, как и диктатуры. А в данном случае цепочка не рвется и не рвется. Ленин умер, Сталин умер. Рассыпались троцкистские, бухаринско-зиновьевские клики. Расстреляли множество других. Говорили о "военных кругах". О модных сегодня на Западе "технократах". Наконец, о "всемогуществе" госбезопасности. И все это блеф. Ягода, Ежов, Абакумов, Меркулов, Берия принадлежали к самым "всемогущим". Последнего расстрелял Хрущев. И в свою очередь, одним нажатием кнопки, в течение получаса исчез с арены Хрущев. Сколько их было из этого "слоя": Маленков, Молотов, Жуков, Булганин, — и ничего от них не осталось.

А феномен коммунизма не только остался и устоял, но все больше распространяется по земному шару.

21 ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции выступил Ленин, заявив: "Нет сомнения, что самого ничтожного напряжения сил этих трех держав [интервентов ] было бы вполне достаточно, чтобы в несколько месяцев, если не несколько недель, одержать победу над нами... Вот этой разницей империалистических интересов мы пользовались все время. Если мы победили интервенцию, то только потому, что их собственные интересы их раскалывали"...

И прибавил: "Если б не эти раздоры, висеть бы нам всем на придорожных деревьях".

Я считаю это высказывание наиболее достоверным признанием наиболее авторитетного свидетеля истории. Перед лицом этого заявления, хоть мы, естественно, и не знаем — "если бы да кабы", — как сложились бы государственные отношения в Европе, но можем быть уверены, что большевизма, коммунизма не было бы

  еще раньше, в 1901 г., он писал в "Искре": "В последнее время много говорили о том, что уличная борьба против современного войска невозможна и безнадежна... Уличная борьба возможна, безнадежно не положение борцов, а положение правительства, если ему придется иметь дело с населением не одного только завода..."  Это было во времена наибольшей стабилизации строя. А потом, вплоть до мировой войны и во время ее, Ленин был "пораженцем", борющимся со всяческим "оборончеством"; стоял прежде всего за разгром России, лишь бы добиться свержения господствующего в ней строя. И своей цели он достиг. (К несчастью!) Говорят: чего там, такие сложились обстоятельства... Несомненно. Обстоятельства меняются. Постоянно. Все мы живем в "обстоятельствах". Но без внутренней готовности свергнуть то, что есть, никакие внешние обстоятельства использовать не удастся. Польша тоже возникла после 1918 г. благодаря внешним обстоятельствам. Но готовность использовать любую представляющуюся к тому возможность господствовала почти во всех политических движениях того времени. А не торжественные декларации с заведомым отказом добиваться свободы

признать Совдепию и другие коммунистические страны "нормальными" государствами. "Россией", "Польшей", "Китаем". (Только с иным строем, отвечающим "национальному складу ума".) Упаси Боже, не — феноменом международной заразы!.. Ибо такое определение неизбежно потребовало бы организации международной спасательной экспедиции, какие организуют для уничтожения саранчи или для санитарного подавления очагов холеры либо другой эпидемии, угрожающей жителям земного шара

Американские специалисты даже пришли к убеждению, что Россия уже однажды "эволюционировала" к лучшему: от царизма к ленинизму.

"польский путь к освобождению", по-видимому, лежит на том единственном направлении, которым мог бы быть международный крестовый поход против коммунизма

То, с чего началась большевицкая дикость в 1917-1918 гг.: сжигание библиотек, ломание роялей, прокалывание штыками картин и т.п., — не было антикультурой. Это была антицивилизация. Антикультура началась, когда сразу после этого совершили первую "эволюцию", всех взяли за шиворот, велев быть "культурными", и создали первую управляемую "социалистическую культуру". (Ради целей политики нэпа даже с некоторыми, маловажными свободами.) С течением времени все более стесняемую. Вплоть до периода, о котором мы привыкли говорить, говорим уже полвека и продолжаем справедливо говорить, что возникло небывалое в истории угнетение не только слова, но даже человеческой мысли

Проф. Федор Степун (тоже в свое время высланный из Совдепии) проводил в этом плане классическое различение между русской царской цензурой, которая могла не пропускать определенные публикации, но не ставила на их место противоположные. Она была такой же, как и во всех других странах, где существовала цензура. Только коммунистический строй применил то, чего прежде не было.

Станислав Ежи Лец в 1966 г. писал известному нам "финляндцу" Стефану Киселевскому: "В один прекрасный день партия примет в свои рады и Иисуса Христа. Почему бы и нет? Он был родом из рабочей семьи, боролся за мир и социальную справедливость, не подрывал авторитета светской власти и призывал признать существующий строй".

Почему они стоят большего, чем "Сталинская конституция"? Ее авторы образцом, кстати, избрали швейцарскую конституцию, а буква ее гарантировала людям свободу и счастье... После шестидесяти лет — повторяю — "человеческого лица" в опыте коммунизма приписывать словам его вождей какую-то реальную цену свидетельствовало бы скорее о некотором странном помрачении.

В Совдепии широко распространена горькая шутка: "Мы уже не добиваемся права писать и говорить то, что хотим, — нам бы хоть право молчать, о чем хотим!"

я как раз прочитал в органе польской эмиграции в Лондоне (2 сентября 1972) обоснование восточной политики Пилсудского:

"Глава государства считал победу большевиков над белыми генералами меньшим злом; кроме того, он был глубоко убежден, что в этой борьбе победа достанется большевикам, а не их противникам".

Обоснование подкреплено проницательным анализом такого подхода с точки зрения польских интересов. Ллойд-Джордж обосновывал ставку на большевиков с точки зрения английских интересов. Штреземан в Рапалло — с точки зрения немецких интересов. Бенеш — с чешской точки зрения. Все стояли на фундаменте политического реализма и государственных интересов. Мельхиор Ванькович писал тогда свою "Оперенную революцию". Через Народный фронт во Франции, гражданскую войну в Испании, когда всякий, кто только мог, становился на сторону "красных", мы и дошли до Черчилля и Рузвельта.

Между тем, однако, появился еще один претендент на социалистическую славу — Адольф Гитлер со своим национал-большевизмом. Павел Стаженский в своей книге "Три года с Беком" вспоминает слова польского министра иностранных дел: "Эти две системы, эти две новейшие религии так близки друг к другу, что друг друга взаимоисключают". Правильно. Потому-то, вероятно, и должно было наступить столкновение между ними. Но "близость" их состояла прежде всего в общей ярой ненависти к "правым", ко всякой "контрреволюции". Этот факт после войны фальсифицировали, поскольку нацизм признали абсолютным злом, поэтому в настроениях, которые я называю "неокеренщиной", он не мог фигурировать как "социализм". Из него сделали "правых" и "реакцию". Зато подлинную контрреволюцию офицеров, которые хотели убить Гитлера, перекрасили в глашатаев "демократии", чуть ли не социализма. Ибо, согласно действующей догме, никакой социализм не может быть "плох", как никакая контрреволюция не может быть "хороша".

В целом, все эти Веры, Надежды и Любови, делающие ставку на советского человека, не новы. Гитлер, хотя и с другой конечной целью, в своей главенствующей ненависти ко всякой контрреволюции допускал в порядке исключения ставку на советского, но исключительно на советского человека

А КАК ЖЕ 60% НЕСОВЕТСКИХ У КАЗАКОВ?

 Существовала даже инструкция, строго воспрещавшая доступ контрреволюционной русской эмиграции на оккупированную территорию России! Разрешено было (на худой конец) только русское "антисталинское" движение

Вмешиваться в советские "внутренние дела" трудно. Так, как трудно было бы вмешиваться в законы и обычаи людоедов, установленные в некой стране кликой колдунов, когда с этой кликой заключен договор о взаимном уважении и мирном сосуществовании. Не путем вмешательства в исполнение законов, но насильственной ликвидацией жрецов людоедства — только так можно освободить такую страну от навязанных ей омерзительных нравов и догм и от античеловеческой нравственности
в Польше, тоже было полным-полно различных пактов, уставов, привилегий, и хоть они касались только шляхты, но все-таки по тем временам массового человека, имевшего вес в тогдашних границах Речи Посполитой.

В редакции "Свободы": "Вы что, с ума сошли?! Вы знаете, к кому мы обращаемся? Мы обращаемся к членам партии. А вы к нам с антикоммунистическим текстом?!"

  Прежнюю цель заменили новой формулировкой. Не — восстановление прав человека путем свержения коммунизма, но — внедрение прав человека в коммунизм

борьба со ЗЛОМ КОММУНИЗМА заменяется борьбой со ЗЛОМ В КОММУНИЗМЕ, что, разумеется, не то же самое

И я был советским подданным, хоть и недолго, но по собственным наблюдениям пришел к убеждению, что все это держится исключительно на психическом отпугивании масс от какого бы то ни было революционного действия, чтобы не допустить внезапного взрыва, выстрела, контртеррора, от которого все это здание, построенное на паутине массового гипноза, может разлететься в щепки. Военный опыт 1941 г. укрепил во мне это убеждение. И я сохранил его до сих пор

В чем же тогда эта твердость Запада должна состоять, на чем основываться, если заранее известно, что за ней не должны стоять ни военный потенциал, ни угроза войны?

 где в таком случае кончается КГБ и начинается ЦРУ? Разве программа: "Не трогать силой, а ждать внутренней эволюции", — не есть также классическая программа сегодняшнего т.н. Запада в его отношении к Совдепии?

 Конечно, есть немало голосов, говорящих (тихо, в частном порядке), что и "Континент", и "Глыбы", и самиздат, и их философские программы и т.п. — все это крупная советская попытка организовать "свою эмиграцию" и "свою оппозицию", существенная задача которой — интеграция "антифашистских" сил "революционно мыслящего Запада" с сохранением "мирных" советских интересов. Это не провокация в стиле "Треста"; это вобще не провокация, говорят они, — это колоссальный эксперимент "сближения двух организмов на молекулярном уровне" для размывания границ свободного мира, который до сих пор гордился монополией на свободное слово

Свергнуть коммунистический строй (и в особенности советский) можно одним-единственным способом — применением силы. Независимо от используемой при этом терминологии: "война", "контрреволюция", "революция", "освободительное вооруженное восстание" или еще что. Этому нас учит опыт без малого шестидесяти лет.

Поэтому любая активная пропаганда, проповедь отказа от применения силы по отношению к коммунизму, господствующему где бы то ни было, а в особенности к советскому коммунизму, есть деятельность в пользу коммунизма и отвечает интересам Советского Союза

Напрасно поучал меня Павел Ясеница еще двадцать с лишним лет назад ("Свят", Варшава, 10 окт. 1955), прочитав мою "Дорогу никуда", что это-де "схематизм низшего, служебного ранга непримиримого в своем остервенении врага коммунизма", что это-де написано "нравственным трупом шляхтича с восточной границы". Сегодня покойный Ясеница считается в эмиграции гордостью и героем польской литературы. Пусть будет так. Я останусь со своим шляхетством и со своим "схематизмом" времен до эпохи Великого Сползания. И меня не влечет нео-"плюрализм", ни даже "права человека" в общем фронте с так ныне рекомендуемым еврокоммунизмом

Известный британский публицист Филипп Ван дер Эст в 1979 г. выпустил капитальный труд по статистике коммунистического массового уничтожения. По его данным, коммунисты за время с 1917 г., т.е. с "Великой октябрьской", уничтожили 143 миллиона человек... Это несравненно больше, чем за всю свою жизнь и войны успел уничтожить Гитлер. (Заметим на полях: в царской России с 1821 по 1906 гг. было казнено 997 человек.)

<1,8 млн русских, украинцы, белорусы, жители прибалтийских стран, Кавказа, Дона, азиаты и т.д.) стояли на стороне Гитлера, на антисоветской стороне, с оружием в руках до конца

А ОНИ БЕЗ КОММУНИЗМА ПРОТИВ И С ОРУЖИЕМ В РУКАХ

Недавно шведский Институт военных исследований опубликовал результаты своих исследований в журнале "Эст". Это подробный анализ, который мы не будем цитировать за недостатком места. В нем рассмотрены все географические регионы, виды вооружения и оперативные возможности в сравнении с Западом. Из этого анализа следует, что в военном отношении Варшавский пакт на суше, на море и в воздухе примерно в пять раз слабее НАТО. А не наоборот, как это любят изображать. И это в сумме, включая атомное оружие.

Потому-то Советский Союз и весь советский блок больше всего боятся открытой войны ("конфронтации").

И Маркс, и Энгельс, и сам Ленин, наконец, родились в Европе, и сегодняшний коммунизм — не азиатский, не африканский, не американский: на все эти континенты его пересаживают из Европы. Коммунизм всегда был "еврокоммунизмом".

Оппозиция", частично манипулируемая партией, численно возрастая, может внезапно преобразиться в огромный массовый клич: "Долой советскую власть!" Хватит брататься с коммунистами, хватит играть во взаимопонимание, в организацию частной национальной солидарности ради "государственных" интересов! Этот клич сорвется как вихрь, перелетит границы, охватит всех —- не ради "национального примирения", "социального примирения", но для того, чтобы извергнуть из общества коммунистическую заразу. Этот клич возвратит разум и порабощенным, и еще свободным людям во всем мире

При таком положении дел, когда международный коммунизм территориально овладел большей частью Европы, получил 30% голосов всех французов и еще больше — итальянцев, готовится захватить Португалию, проникает в арабские страны, занимает решающее положение в Индии, господствует в Южном Йемене, Сомали, Индокитае, Ираке, на Кубе, расширяет свое влияние в малых и больших африканских странах, чуть ли не чудом вышвырнут из Чили и, наконец, держит в своих руках весь Китай с окрестностями, — у нас чаще бранят Екатерину II, чем Ленина

 

 Нацизм разгромлен тридцать лет назад, и следа от него не осталось. Сегодня просто нельзя (уважающему себя жителю земного шара) говорить, что война против Гитлера была несправедливой или ненужной

  На основании опыта, приобретенного в 1940-1941 гг. в Литве, я утверждал, что вторая, красная, хуже первой, коричневой. Я употребил даже неприятное противопоставление, сказав, что "немцы превращали нас в героев, а большевики — в дерьмо".

Противопоставляя им идейную программу преобразования человека в массового робота, в лишенное индивидуальности звено социалистического коллектива. Одним словом, как это некогда определил Владимир Набоков, в новый вид муравья: Formica marxi var. lenini.

Отсюда в качестве естественной реакции протеста и бунта против величайшего в истории порабощения людей, не только телесного, но и духовного, родился — Антикоммунизм.

Таким образом, Антикоммунизм представляет собой не только pendant Правам Человека, но и, можно сказать, их практическое дополнение на сей день, стремящееся восстановить самые основные предпосылки этих прав. (Их нарушения случаются и в других местах, но если сравнить, то везде в меньшей степени.) Антикоммунизм в его чистой форме и замыслах является, таким образом, интегральной частью Прав Человека. И он должен быть действительной исполнительной властью этого законодательства.

человек с равным успехом может быть хорошим и плохим, о чем мы знаем из жизни и истории. Следовательно, "коммунизм с человеческим лицом" и есть то самое, что он есть сегодня, т.е. практика ложной теории, проводимая в повседневную жизнь людьми. Но для упрощения останемся пока при слове "бесчеловечный" как общепринято негативном понятии. Так вот, "бесчеловечность" коммунизма обнаружилась повсюду, где бы он ни воцарился. На всех континентах — он с одним и тем же "лицом", отнимая у людей свободу воли, свободу мысли, свободу действия и передвижения. Так что он сам по себе — высшее зло, лишающее людей тех идеалов, к которым они стремились в своем духовном развитии. Опыт в разных частях света показал, что не может быть "хорошего" коммунизма. Потому-то все люди доброй воли на свете должны быть — так сказать, в интересах высшего порядка — антикоммунистами. И подлинной защитой прав человека в сегодняшнем мире должен быть прежде всего антикоммунизм. То есть указание на зло постоянное, а не преходящее, на зло принципа, а не исполнения

ДА, ВИДНО ЗАСКУЧАЛИ ЛЮДИ ДОБРОЙ ВОЛИ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ КОММУНИЗМА...

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Диссиденты

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Jozef Mackiewicz FROM THE BANKS OF THE VILIYA TO THE ISAR Articles and narratives (1945 — 1985) Selected by Michal Bakowski Translated from Polish by Natalya Gorbanevskaya Overseas Publications Interchange Ltd London 1992 Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Статьи и очерки (1945 — 1985) Составил Михал Бонковский Перевела с польского Наталья Горбаневская

неразгаданной тайной выглядит необычайный в истории коммунистического государства комплекс терпимости советского ЦК и политбюро по отношению к Сахарову и Солженицыну

сажают в тюрьму людей, которые распространяют сочинения Солженицына и Сахарова, но не трогают самих авторов... Доходило  до совершенно небывалого. Сахаров часами висел на телефоне, говоря с заграницей, обличая советское правительство и предостерегая западные политические силы от уступок Совдепии. (Что греха таить, за это он и у нас, в довоенной Польше, мог бы попасть в Березу-Картузекую.) Но соединявшие его с заграницей сотрудники телефонной станции в Москве не привлекались к ответственности за "соучастие в антисоветской деятельности", как те, кто переносит рукописи с места на место. Значит, соединяли его с разрешения властей. Солженицын каждую минуту вызывал к себе заграничных корреспондентов, звонил, критиковал что хотел и как хотел. Перед нами, выходит, свобода высочайшей категории, такая, которая позволяет гражданину обличать свое государство даже перед чужими?! Как пелось при Сталине в песне Дунаевского: "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек..." Ну, если так, собираю чемоданы и завтра же еду в Москву, чтобы иметь возможность писать все, что мне в голову придет и чего в эмиграции мне писать не дают!.. "Ох, распакуйте вы их лучше, эти чемоданы, — советуют доброжелатели. — Там только что повесилась одна такая, у которой нашли рукопись Солженицына, — в Ленинграде".

Самиздат" выходит почти открыто в стране, где, как говорят, до сих пор один из двух заговорщиков мог быть стукачом, но уж если появлялся третий — без стукача не обходилось. Это, конечно, сильное преувеличение, ради запугивания. Но что все это значит? Долгое время героем номер один был Синявский. Теперь он сидит во Франции, помалкивает, и о нем все помалкивают. Якира и Красина на Западе носили на руках всей прессы — тоже держали за героев. Их публичные показания оказались верхом цинизма. Жорес Медведев дал понять, что Якир с самого начала был агентом. И что некоторые "группы диссидентов" существуют только в воображении. Роя и Жореса Медведевых тоже носили на руках, цитировали за границей без перерыва. Оба — откровенные коммунисты. Один из них высказал предположение, что "Самиздат" частично фальсифицируется франкфуртским "Посевом", издательством НТС, против которого он развернул целую кампанию, обвиняя в провокации. Московский "Труд" написал, что "Самиздат" делает ЦРУ на радио "Свобода" в Мюнхене. Русские эмигрантские писатели, Ульянов, Войцеховский и др., подозревают, что, скорее, он связан с КГБ в Москве. Писатель Владимир Максимов, защитник Солженицына в Москве, опубликовал открытое письмо с вопросом к братьям Медведевым, кому они служат, и намеком, что, вероятно, они служат КГБ. Лидия Чуковская, исключенная из Союза советских писателей — к величайшему возмущению западной общественности — за защиту Сахарова и Солженицына, защищая их, восклицала:

— Сахаров, трижды Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Государственной премии! Дал нашей советской родине водородную бомбу! Сто пятьдесят тысяч рублей из своей премии пожертвовал советскому государству! А теперь его обвиняют в том, что он втравливает империалистов в дела нашей страны и братских социалистических республик... Как же не возмущаться такой чудовищной клеветой!

Действительно, и за что такую пылкую советскую патриотку надо было исключать из Союза советских писателей?

Как же дошло до того, как вообще могло до того дойти, что в мире этих советских законов несколько граждан, подчиненных этим законам, в том числе, в первую очередь, академик Сахаров и писатель Солженицын, находясь в Москве, сумели в течение такого долгого времени "беззаконно", а затем и "безнаказанно" гласить на весь мир истину о советской действительности? Вдобавок используя заграничных корреспондентов для распространения своих высказываний? А корреспонденты эти не сталкиваются на месте ни с какими трудностями. Кроме того, их органы на Западе, так нерасположенные до сих пор ко всякой "антисоветчине", вдруг начали гнаться за тем, кто первым напечатает все, что Сахаров и особенно Солженицын захотят сказать. Это загадка номер один.

 .Опубликованный Солженицыным "Архипелаг ГУЛАГ' — не роман и не произведение с "антисталинскими" тенденциями, как бывало до сих пор, но сконденсированное обвинение коммунистического строя как такового. Автора за это арестуют не сразу, но лишь по прошествии долгого времени (мелких преследований, вышеупомянутой травли и т.п.), что, в свою очередь, резко противоречит описанным в "Архипелаге ГУЛАГ" фактам из советской практики. Только 12 февраля он лишен гражданства и выслан (с согласия правительства ФРГ) в Германию. Это опять-таки вызывает бурную сенсацию во всем мире, что является результатом полного незнания советской действительности, на фоне которой настоящая сенсация — не арест и высылка Солженицына, а, наоборот, тот факт, что его не арестовали в течение предшествующих лет и 411 особенно последних месяцев, после выхода "Архипелага ГУЛАГ'. Трудно удивляться, что в суматохе этих неожиданностей иногда может происходить глубочайшее смешение понятий.

Однако, прежде чем мы перейдем к размышлению над этими загадками, пора уже, пожалуй, изложить, что, собственно, рассказано в этом "Архипелаге ГУЛАГ'.

Содержание Книга отнюдь не посвящена ни исключительно, ни даже большей частью лагерям "сталинской" эры. Как раз наоборот, "ленинская" эра представлена в ней, может быть, еще более потрясающим образом

Сказочки о неравенстве между верхним и нижним слоем, по сути дела, сводятся к пожиранию высшими чинами традиционной "икры". В действительности они иногда не успевают даже проглотить свою ложку икры, как внезапно падают с высокой лестницы под самые грязные нары в тюремной камере. Солженицын приводит массу примеров этого коллективного "уравнивания вниз". В несчастье, унижение, смерть.

Ленин был создателем самой страшной статьи Уголовного кодекса — 58-й. По этой статье за "антисоветскую деятельность", "антисоветскую пропаганду" и т.д. приговорили к смертной казни или отправили в лагеря  куда больше миллионов людей, чем успел уничтожить Гитлер за время войны

КАК ПОСЧИТАЛ?

 В Петрограде обвинитель Смирнов потребовал "шестнадцать голов". Расстреляли только десять. "Т. Курский! — пишет Ленин. — По-моему надо расширить применение расстрела..."

ВОТ ТАК

  Солженицын приводит сравнения: "За 80 вершинных лет инквизиции (1420-1498) по всей Испании было осуждено на сожжение 10 тысяч человек, то есть около 10 человек в месяц". В царской России с 1876 по 1905 гг. казнено 486 человек, т.е. 17 человек в год. В период кульминационного болыпевицкого террора расстреливали по ст. 58 в среднем 28.000 (двадцать восемь тысяч) человек в месяц

вдруг весь мир, т.н. западный, или свободный, убивается по поводу того, что Солженицына из этого ада выслали на свободу в мягком кресле "Аэрофлота". Вместо того, чтобы радоваться и поздравлять Солженицына со счастливым поворотом судьбы. Встает вопрос: читала ли эта протестующая общественность свободного Запада "Архипелаг ГУЛАГ'? А если читала, то поверила ли в то, что там написано? А если читала и поверила, то почему она не убивается сильнее над тем этапником, у которого ноги не доставали до пола вагона?..

   выражение "выбрать свободу" пошло от книги Виктора Кравченко, изданной на Западе тридцать лет назад (и давно забытой

Архипелага ГУЛАГ'; очень длинная книга, почти 600 страниц. В ней есть еще несколько высокохудожественных моментов и чем дальше, тем больше ужасающих описаний. Читаю, и вдруг мне хочется — зевать... Во всей книге нет ни одного, буквально ни одного нового факта, который уже не был бы где-то опубликован. Некоторые я помню еще с молодости, рассеянными по русской эмигрантской прессе. Зато есть много неточностей и умолчаний.

Генрих Белль Помню, как пятнадцать лет назад мы с Каролем Збышевским совершили прекрасное путешествие по Италии. Поскольку по возвращении я должен был спешно закончить работу, для которой нуждался в точных данных о советских лагерях, я взял с собой, чтобы читать по вечерам в гостиницах, труд, изданный в 1955 г. по-русски Институтом по изучению СССР, — "Концентрационные лагеря СССР". Вечером зашел в мою комнату Кароль, поглядел, что я читаю, и крикнул: "Господи, скучища какая! И как тебе охота!.." Действительно, чтение не увлекательное. Труд, хотя и переведенный на несколько языков, даже не продавался в книжных магазинах — ибо кому интересна такая тема, — а распространялся по научным учреждениям. И вдруг сегодня эта тема увлекает весь мир. Как это случилось?

Это уже не ново: не важно, что написано (и сказано), — важно, кто написал (и сказал). Но сегодня это приобрело предельно рекламную форму, граничащую с парадоксом

В октябре 1972 г. Белль заявляет: "Быть может, я не сумел стать коммунистом, но я хотел бы, чтоб коммунизму дали по крайней мере столько веков господства в мире, сколько имел капитализм". В 1974 г. Белль — первый, кто оказывает Солженицыну гостеприимство и становится его глашатаем. А с ним вместе — такие немецкие писатели, как Гюнтер Грасс или Ганс-Вернер Рихтер из прокоммунистического "Клуба-47". Странно, не правда ли?

Вообразим себе такую фантастическую картинку: прихожу я к Беллю, допустим, год назад, и говорю: "Господин Белль, а не поможете ли вы мне издать одну книгу и нажить на ней состояние? Это будет публикация всего того о большее и цкой революции, что уже было в старых статьях русской эмигрантской прессы с 1920 г. — в Хельсинках, Таллине, Риге, Каунасе, Вильне, Варшаве, Белграде, Праге, Берлине, Франкфурте, Брюсселе, Париже! В США, Аргентине и Австралии, в Шанхае и Харбине

Максимилиан де Сантерр В главе "Корабли Архипелага" Солженицын пишет: "Вот этот французик подвижной около решетки — что он все крутится? чему удивляется? чего до сих пор не понимает?.. Макс Сантер, французский солдат... Говорили ему по-хорошему — не крутись, а он все околачивался около пересыльного пункта для русских репатриируемых. Тогда угостили его советские выпить... Очнулся уже в самолете, на полу. Увидел... над собой сапоги конвоира. Теперь ему объявили десять лет лагерей, но это же, конечно, злая шутка, это разъяснится?.. О, да, разъяснится, голубчик, жди!" И Солженицын добавляет, что "освободится он только в 1957".

Сходится, хотя с некоторыми ошибками в деталях. Де Сантерр просидел 12 лет. И я его заметил тоже внезапно, крутящегося, подвижного, малорослого, — было это году в 65-м — в кафе на берегу Изара. Он подсел ко мне, мы разговорились. Позднее его протекции я был обязан выходом одного из моих романов в мюнхенском издательстве "Пфайфер", где он в 1962 г. издал свою книгу "Имя им легион". Книга о советских лагерях. Она даже неплохо разошлась, вышла также по-французски, по-английски и по-шведски. С рисунками (де Сантерр — художник), фотографиями, таблицами и т.п. Во всемирном масштабе автор остался неизвестным. Я собирался не перечислять авторов этого типа, ссылаясь на их буквально неисчислимое количество (в т.ч. много замечательных писателей-поляков) . Исключение делаю, будучи спровоцирован самим Солженицыным. Слышал, что книга Солженицына выходит, например, в Германии первым тиражом в 800 тыс. экз. Книга его солагерника де Сантерра в свое время достигла, кажется, 8 тысяч. Она другая — я не сказал бы, что она менее или более интересна. Но Солженицын писал — в Москве. Де Сантерр — в Мюнхене. Теперь, когда Солженицын упомянул де Сантерра, ему говорят: "Чего ж вы думаете! Бегите давать интервью! Карьеру сделаете!" Не что пишется, а кто пишет — это было, как я уже упомянул, всегда решающим в торговле известностью. Сегодня прибавилось: где пишет

Читаю, например, в центральном органе польской эмиграции, выходящем в Лондоне, в номере от 23 января 1974 г. такой сенсационный заголовок на первой странице: "Последняя тайна 2-й Мировой войны. Союзники выдали казаков Сталину". Моя книга об этой выдаче казаков, "Контра", вышла по-польски в 1957 г., семнадцать лет назад. В 1970 г. в Америке изданы два тома монументального труда атамана Науменко "Великое предательство". А всего на тему выдачи союзникам бывших советских граждан в руки Сталина на Западе появилось публикаций на русском языке — 383, на английском, немецком, французском, голландском и итальянском — 68. Это все не стоило зарубки в памяти. Достаточно было, чтобы Солженицын написал в Москве, в подстрочном примечании, петитом, полтора десятка строк о выдаче казаков (притом с ошибками), чтобы британский историк лорд Николас Бетелл посвятил этому целую статью в "Санди тайме" (и тоже с ошибками; он, в частности, пишет, что с британской стороны якобы не употребили мошенничества при выдаче, в то время как оно уже давно описано в деталях, обсуждено и т.п.). И эмигрантское издание перепечатывет это как сенсацию. Это, разумеется, только мелкий примерчик общераспространенного явления

Сегодня все соболезнуют Солженицыну, которому пришлось вылететь за границу первым классом "Аэрофлота". А его книгами полны витрины всех книжных лавок. Богом и истиной клянусь, для меня по-прежнему остается загадкой, почему ему сострадают: потому ли, что он оставил "рай", в котором жил, или "ад", который описывает?

Есть в Цюрихе место, которое по справедливости называется "Централь". Отсюда звездой разбегаются трамваи; за широким мостом над Лимматом виден ансамбль старосветского вокзала; отсюда начинается Лимматская набережная, идущая к озеру вдоль канала, по которому проплывают пассажирские катера; между осенних листьев, между воробьев и голубей, на белые поручни набережной садятся белые чайки, следя за прохожими в ожидании, что им что-нибудь кинут. Здесь движутся и расходятся потоки машин. Большие универмаги. Киоски со всеми сигаретами мира, газеты на всех языках и любой направленности — целые полотнища неограниченной свободы печати. Посередине маленький асфальтовый островок. На нем две скамейки. Когда солнце пригревает, хоть и осень, можно присесть, закурить сигарету, посмотреть, отдохнуть. Там, за поворотом, — отсюда не видать — Банхофштрассе, улица банков, бриллиантов и золота в витринах. В центре этой зажиточности, и европейского движения, и заглядывающих в глаза птиц на другую скамейку сели кудлатые представители "молодежи" и раздают прокоммунистические листовки. Загадка абсурда.

Штапферштрассе, 45 Влево от Централи идет крупная артерия, Вайнбергштрассе. Сразу за католической церковью Либфрауэнкирхе надо повернуть направо, переулками в гору, в гору, и вот уже выходишь на вираж Штапферштрассе. Ее можно бы назвать тихой окраиной. Сквозь штакетник на тротуар высовываются красные волчьи ягоды, белые шарики снежноягодника. Деревья над ними осень написала, как на полотнах старой школы. Здесь нету чаек и голубей; здесь ласточки, дрозды и разнообразные в эту пору перелетные из породы "певчих". Поют они не как-нибудь особенно прекрасно, но приятно. На самом повороте, в доме номер 45, живет Александр Солженицын.

Вилла в глубине сада. Садовая калитка заперта на ключ. Но ее открывают дети. Тишина, как раз ни одного прохожего. Еще в августе 1973 г. Солженицын, давая на своей даче в Нарофоминске под Москвой интервью корреспонденту парижского "Монда", жаловался, что КГБ угрожает его жизни; что он получает анонимные письма с угрозами, наверняка написанные кагебистами; что он получил предостережение, будто ему хотят подстроить "автомобильную катастрофу", и т.п. Признаюсь, что эти страхи показались мне несколько рассчитанными на то, чтобы "эпатировать буржуа", скроенными как будто на западный манер. Не представляю себе кагебистов (как перед тем их коллег из ЧК, ГПУ, НКВД), занятых писанием анонимных писем. Система коммунистической полиции действует иными механизмами: им достаточно нажать соответствующую кнопку, не теряя времени на пустые забавы. А теперь за границей во всяком случае легче ликвидировать кого-нибудь на Штапферштрассе в Цюрихе, чем хотя бы Бандеру в Мюнхене, которого застрелил агент КГБ из бесшумного пистолета с цианистым калием, несмотря на то, что Бандера был постоянно окружен охраной. Здесь никакой охраны, никакой тайны или скрываемого адреса, как нередко скрываются решительно "выбравшие свободу", хотя  бы в последнее время Аллилуева в США. Каждый из 438 тыс. жителей Цюриха мог бы сюда пальцем указать

Прилетев на Запад, Солженицын получил из Москвы жену, детей, тещу. Андрей Донатович Синявский ("Абрам Терц") пишет в первом номере "Континента", который только что вышел на Западе, что на советской таможне у выезжающих "ищут больше всего... не золото, не бриллианты... а — рукописи". Но Солженицын получил из Москвы два ящика рукописей и личный архив. Получил мебель, которая была у них со второй, нынешней женой, 35-летней Натальей Светловой. Кроме того, огромный резной письменный стол, единственное, чего он не оставил из своей прежней мебели первой жене, Наталье Решетовской, — так он любил этот стол. Пишет, он, правда, не за столом, а за специальной высокой конторкой. Эту конторку ему тоже прислали из Москвы. Любимую лампу. Иконы. Нильс Мортен Удгаард, норвежский журналист, который знал Солженицына еще в Москве и в августе 1974 г. в порядке исключения был принят им в Цюрихе, описывает в скандинавских газетах, что Солженицын получил из Москвы также свою машину марки "Москвич", которую обменял в Швейцарии на "Пежо". По городу он ездит, однако, преимущественно на трамвае: пассажиры узнают его по многочисленным фотографиям, но не пристают: вежливость

Гамбургский "Шпигель" за октябрь 1974 г. утверждает, что немецкий тираж достиг 1,1 миллиона. Не ясно, как обстояло дело с жестом отказа от гонораров. Но подсчитаем примерно.

Книга эта в Германии стоит 20 марок. Считая гонорар только в 10% от цены продажи (т.е. не учитывая обычной прогрессии при более высоких тиражах, даваемой авторам издателями), гонорар, причитающийся Солженицыну за одну книгу только в Германии, составил бы около 2,2 миллиона марок. Сумма огромная. А если взять все книги, а если взять все страны, не говоря даже о Нобелевской премии!.. Так что не "легендарные" миллионы, как это иногда 438 пишут, беря в кавычки, а действительные. В таком обеспеченном положении не оказался, пожалуй, ни один эмигрант. Правда, Солженицын — не "эмигрант", он это подчеркивает, а только насильно высланный, но материального положения это не меняет. Между тем, теща выражает некоторую тревогу:

— Еще неизвестно, на что мы будем дальше жить...

— Что вы! Шутите?

— Нет, серьезно.

Оказывается, Солженицын якобы решил жить исключительно на доходы от книги "Август Четырнадцатого". А все остальные гонорары передает в "Фонд помощи преследуемым", учрежденный его другом Александром Гинзбургом... О Гинзбурге же мы знаем по газетам, что он живет где-то под Москвой. Классический "диссидент" и т.д. Якобы подвергающийся постоянным преследованиям со стороны КГБ и т.д. и даже постоянно вынужденный менять место жительства... Так что трудно вообразить, чтобы он бегал с места на место с чемоданом, наполненным миллионами долларов. Или он депонировал их в Госбанке? И свободно располагает ими, выдавая чеки на помощь заключенным?.. А может, они еще лежат в швейцарских банках и не переведены в Совдепию? Одним словом, ни местонахождение, ни размеры на сегодняшний день этого "Фонда" пока не обнародованы.

Его существование подтверждается тем, что, как говорят, Генрих Белль обратился к Солженицыну с просьбой оказать помощь из этого "Фонда" — бедным чилийским коммунистам... И, по тем же рассказам, Солженицын отказал. Удивительно: Белль — как его некоторые в Германии называют, литературный покровитель анар-хо-коммунистических революционеров, — несмотря на свои прокоммунистические симпатии, человек не только талантливый, ной умный; как же ему пришло в голову обратиться к автору "Архипелага ГУЛАГ' за помощью для коммунистов? Ко мне, например, никто с таким предложением не обратился бы, даже если б я на своих книгах заработал в три раза больше, чем Солженицын. Что-то тут, значит, не так — как говорят русские, "без поллитры не разберешь". Но сохраним себе эту поговорку на будущее, так как нам еще не раз придется к ней обратиться

В разговоре с вышеупомянутым Нильсом Мортеном Удгаар-дом Солженицын сказал несколько загадочно: "На Западе не отдают себе отчета в том, что даже в самиздате автор не может высказаться вполне откровеннно..." Это в Совдепии. Но что мешает этому на свободе?

Солженицын сам, как правило, никого не хочет принимать из русской эмиграции. Ни из первой, ни из второй, послевоенной. (Некая брешь, сделанная им во время "пресс-конференции" о возникшем якобы в Москве самиздатском журнале "Из-под глыб" составляет в этом отношении скорее исключение, подтверждающее правило.) Отталкивает он и некоторых своих "современников", например, Дмитрия Панина. Это непонятно. Ибо, даже не сочувствуя духовно, разве не интересно поговорить с человеком? Писателю? А ведь есть еще много, особенно в первой эмиграции, "очевидцев истории", о которой он писал и намерен продолжать писать. Участников и "августа 14-го", и 1916-17 гг., над которыми он вроде бы сейчас работает. Так что даже с точки зрения профессионально-литературной... Ведь он же сам, еще будучи в Москве, призывал доставлять ему источники... Нет, не принимает. Не дает также никаких интервью русской эмигрантской печати. Даже несколько предпочитаемой им (о чем дальше) "Русской мысли", выходящей в Париже под редакцией кн. Зинаиды Шаховской.

он упоминает также об одном посещении Солженицына одним поляком и о разговоре, которым оба были крайне довольны. При этом Солженицын после задаваемых ему вопросов выходил в другую комнату и возвращался с ответом, написанным на листе бумаги... Кто такой был этот гость, не говорится. У меня лично есть некоторые причины полагать, что Лешек Колаковский. Но, может, и не Колаковский. Это неважно. Зато надо констатировать, что действительно люди, профессионально принадлежащие к т.н. левой интеллигенции, по-видимому, пользуются некоторым приоритетом на Штапферштрассе.

Загадка удивительного парадокса Литература, популярно называемая "антисоветской", "антикоммунистической" и т.п., до сих пор в кругах левой интеллигенции считалась — уже за одну тему, невзирая на литературную ценность — продуктом "китча" или, как сейчас выражаются в ПНР, "халтуры". Серьезный и уважаемый писатель либо философ на Западе считал ниже своего достоинства связываться с чем-то подобным или вступать в дискуссию. Литература такого рода была ниже т.н. уровня, установленного мировым истеблишментом. Внезапно — притом, казалось бы, в зените международной "разрядки напряженности" — автор книг о советских лагерях получил особое расположение этих сфер. Вдруг мы не можем пожаловаться на отсутствие "антисоветской литературы" в мире... Как это произошло? Мы когда-то уже задавали этот вопрос. Прежде чем попробовать ответить, установим некоторые, на вид странные факты

4почему все-таки Солженицын пришелся так по вкусу разнообразным оттенкам всемирных левых? Отчасти это объясняет Белль в цитируемом предисловии к польскому изданию: "Ни один человек в мире не может желать революции в Советском Союзе... А поскольку Солженицын не призывает к...", — тут остановимся.

Скорее наоборот: он именно призывает в своих выступлениях к отказу от борьбы с Советским Союзом, с коммунизмом! Он не только против (контр-) революционной и вооруженной борьбы, но и против борьбы политической... Он призывает оставить всякие попытки резкой, "физической" ликвидации коммунистического строя. Это было уже в его письме "вождям Советского Союза". Но и в позднейших выступлениях тоже. В последний раз — в большом докладе-декларации 16 ноября 1974 г. в Цюрихе, где он выступил как апостол "нравственной революции", "нравственного преображения" при отказе от всех общепринятых средств применения силы или политического давления. Поскольку к "нравственному преображению" уже тысячелетиями призывали проповедники всех вер мира с известным нам результатом, такой призыв можно было бы скорее изложить русской поговоркой: "Жди у моря погоды". И как раз это левым господам, должно быть, особенно нравится. Прибавим, что Солженицын произносит все это не из кресла или с политической трибуны, а из-за колючей проволоки своего "Архипелага  ГУЛАГ'. И это стократно повышает значение его слов. Нравственное значение

  На фоне описанных событий в марте 1974 г. из Москвы на Запад прибывает советский писатель, советский гражданин с женой, Владимир Максимов. Вокруг него сразу устраивается много шуму. Максимов — автор нескольких романов, в т.ч. вышедшего в самиздате "Семь дней творения". Еще не прочитанного, но уже известного. Максимов заявляет, что собирается издавать на Западе журнал. И с места вокруг него наступает необычайная толкотня, как будто рекламу журнала кто-то загодя готовил.

Если бы кто-то из нас, польских, русских, литовских, украинских и т.д. — или уж не знаю каких: югославских, болгарских, румынских — эмигрантов внезапно заявил: "Господа, я издаю журнал!" — ни один житель обеих Америк не обратил бы на это больше внимания, чем на услышанный позавчера гудок автомобиля. Смехотворно. Но на заявление Максимова сбегаются журналисты, фотографы, ПЕН-Клубы, даже политики, чтобы попросить его дать интервью, прочитать лекцию. Может быть, потому, что этот журнал вовсе не будет "эмигрантским"?.. Кто знает, нельзя ли его будет позднее назвать антиэмигрантским? Называться он будет "Континент".

Еще перед большим сеансом для печати в лондонском "Ритце" Максимов в интервью гамбургской газете "Вельт" (18 сентября 1974) подчеркнул, что у журнала — широко очерченная программа: он хочет, можно сказать, соединить людей из Восточной Европы в общем Диалоге с интеллектуальным миром Запада... Журнал не будет иметь ничего общего с "либерализмом". Он будет антитоталитарным, но не антисоветским. Это не наша цель, сказал он. Конечно, объявляя войну тоталитаризму во всем мире, мы объявляем также войну советским методам... Однако мы враги борьбы с применением силы, противники всяких форм насилия. Значит, "борьба" в переносном, исключительно духовно-интеллектуальном смысле.

Слова "коммунизм" Максимов вообще не употребляет. Его нет. Поэтому не может он говорить и о каком-то "антикоммунизме". Зато много говорит о тоталитаризме и особенно опасности фашизма. Почти сорок лет спустя после его разгрома. Все остальное завернуто в вату вполне красивых и вполне правильных слов, в 445 основном уже известных по предыдущим высказываниям "диссидентов". Это предельно краткое изложение

Любопытен разговор Густава Герлинга-Грудзинского с Максимовым ("Культура", октябрь 1974). Он, в частности, обратил внимание на отсутствие в редколлегии "Континента" украинцев или прибалтов. На что Максимов ответил: "Мы установили контакт с известным литовским писателем Мерасом, которому разрешили эмигрировать из Каунаса; начиная со второго номера он будет временно представлять всех прибалтов..." Поразительный ответ. Прибалтийская эмиграция на Западе многочисленна. Прежде всего литовская, но латышская и эстонская — тоже. В Швеции они издают журналы. В Риме существует литовское представительство и дипломатический центр (захват прибалтийских государств Совдепией де-юре не признан западными державами). В Америке они имеют сильные организации, издают газеты, книги. Среди этих эмигрантов большое число выдающихся литераторов, журналистов, ученых, художников, священников и т.п. Но Максимов будет ждать "известного писателя" Мера-са (никому, кстати, неизвестного), которому советские власти разрешили выехать из Каунаса. Чтобы он представлял "всех прибалтов". Представлял — кем уполномоченный?

Герлинг-Грудзинский спросил: "Каково участие Солженицына в 'Континенте'?" Максимов: "Огромное. Это он придумал название журнала. Я нахожусь с ним в постоянном контакте... Он откроет нам по меньшей мере часть своего богатого архива..." Герлинг-Грудзинский не спросил, каким образом арестованный и насильственно высланный за границу Солженицын оказался обладателем "богатого" архива?

 России" официально нет — есть Союз Советских Социалистических Республик. Значит, его граждане официально представляют Советский Союз. Если же принять, что существует высшее понятие "России", охватывающее всех русских, невзирая на официальную терминологию, то, в свою очередь, представляется нелогичным, почему Владимир Максимов, живущий в Париже, — "русский", а Зинаида Шаховская, живущая в Париже, — "эмигрантка"?..

Если говорить о личности ее родного брата, архиепископа Иоанна Сан-Францисского ("Странника"), то его деятельность уже выходит за эмигрантские рамки и входит в сферу всемирного советского проникновения в религиозные дела. Этим проникновением руководит известный советский агент митрополит Никодим, которого вся русская православная печать называет "чекистом в рясе". Именно с этим Никодимом устанавливает контакты архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Сначала негласные, еще в 1961 г. в Дели, на заседании Всемирного Совета Церквей, где он представлял православную Американскую митрополию, а Никодим — Московскую Патриархию. В результате, Никодим в 1963 г. прибыл в Америку. Дальнейшие переговоры проходили под сенью того же Всемирного Совета Церквей — политическое лицо которого достаточно известно — в 1968 г. в Уппсале, а годом позже, в январе 1969-го, 447

— опять негласная встреча в Нью-Йорке. Темп переговоров все убыстряется: в августе того же года — в Женеве и, наконец, в ноябре—в Токио. Там выносится решение: православная митрополия в Америке признает каноническую юрисдикцию Москвы и взамен получит от нее "автокефалию". В награду за свои хлопоты архиепископ Иоанн Шаховской получил бриллиантовый крест на клобук. Против этого неканонического проникновения Москвы протестуют Вселенский патриарх в Константинополе и четыре восточных патриарха, а также все свободные русские Церкви в мире.

Главная его основа и одновременно отличие от существующей в свободном мире русской печати состоит в следующем: все органы русской эмиграции, вне зависимости от направления, подчеркивали отличие понятия "Россия" от понятия "Советский Союз", разрыв исторической непрерывности и навязанность болыпевицкого строя. "Континент", наоборот, подчеркивает историческую непрерывность до- и послереволюционной России. (Может, поэтому он и пришелся по вкусу столь большому числу поляков.) В особенности в нем подчеркивается единство "русской" литературы, в отличие от контрреволюционной терминологии: "советская литература".

Андрей Синявский (Абрам Терц), который уже до того, в одном интервью, на вопрос, радуется ли он жизни в свободном мире, ответил: "Я предпочел бы остаться в России... Мои конфликты с правительством не носили ни политического, ни идеологического характера. Это были конфликты художественного и эстетического порядка", — теперь пишет: "...молодой человек явился в дом и сказал: 'я — антикоммунист! я — за правду!'. Очень мило. Только как-то общо, недостоверно, назойливо. И зачем брать за точку отсчета... то, что для вас потеряло цену? Сколько можно определять себя негативно?" Советское подпольное искусство, пишет Игорь Голомшток, "возникло... как реакция не на господствующий режим, а на... культурный и эстетический вакуум... Поэтому борьба официального и неофициального искусства в СССР — это не столкновение двух различных политических идеологий. Это борьба антикультуры... с культурой, ...парадокс, произросший на почве тотального сюрреализма..." Александр Пятигорский пишет о метафизических идеях в современной России... Карл Штрем помещает разговор с Милованом Джил асом, хваля его за то, что он далек от огульного осуждения. О Тито, например, Джилас говорит с уважением, признавая, что для Югославии он проводит правильную и единственно возможную политику. Людек Пахман сожалеет, что 1968 год отнял не только у Чехословакии свободу, но и у коммунистического движения — шансы сыграть позитивную роль...

К примеру, я не верю, что советский гражданин, живущий в Москве, акад. Сахаров, может быть — как сообщается — членом правления Фонда "Континента", помещающегося в Мидланд-банке на Флит-стрит в Лондоне, иначе, нежели с ведома и согласия советских властей. Так же я не верю, чтобы без одобрения этих властей он мог созывать в Москве "пресс-конференции" либо обзванивать — при том, что его соединяет московское управление связи, — то те, то иные иностранные государства со своими оппозиционными заявлениями. То, к чему другие относятся серьезно, да будет мне позволено считать в этой шараде гротеском

Мой лозунг, который я когда-то выразил в форме анекдотической переделки черносотенного лозунга ("Бей жидов, спасай Россию!"), таков: "Бей коммунистов, спасай свободную мысль!" А лозунг Солженицына со товарищи: "Спасай свободную мысль, но — ни в коем случае — не бей коммунистов!"

 Неужто мне "любить" его, когда он считает "своим отечеством" то, что я считаю центром всемирной заразы? Несколько иначе смотрел на это его предшественник по Нобелевской премии Иван Бунин. В своем дневнике 1 января 1945 г. он записал: "'Патриоты'!.. 'Amis de la patrie sovietique'...(Необыкновенно глупо: 'Советское отечество'!...)".

ЕШЕ ГЛУПЕЕ (ДЛЯ ПОЛИТИКА) СЧИТАТЬ СВОИМ  ОТЕЧЕСТВОМ ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ В ПРОШЛОМ

Солженицын вознесен на пьедестал русского "национального пророка". Например, редактор "Русской мысли" кн. Зинаида Шаховская написала: "Коммунизм бросил вызов России, а Россия — ответила ему Солженицыным!"... Пожалуй, трудно себе представить более пустословный культ личности, если принять во внимание историю без малого шестидесяти лет с тех пор, как воцарился коммунизм. Я знаю очень умную и рассудительную женщину — профессора университета, которая, тем не менее, при малейшем намеке на критический подход к Солженицыну поднимает крик.

Побывал у меня в гостях живущий в Париже Дмитрий Панин, один из самых знаменитых до недавнего времени в печати "диссидентов", который исчез с этой арены с тех пор, как стал противостоять "духовному" всевождизму Солженицына. Панин был его товарищем по несчастью; они сидели вместе на знаменитой "шарашке", описанной Солженицыным в прекрасной, кстати, книге "В круге первом". Панин выступает в этом романе под фамилией Сологдин. Так вот Панин разделяет скорее — с поправками — мои взгляды; однако он решительно отвергает возможность какой бы то ни было рассчитанной игры со стороны Солженицына. Панин прекрасно его знает и говорит: "Он всегда был такой, импульсивный, и подчинялся только своим настроениям, и то, что он сейчас говорит, выража- 461 ет его личные, и только личные, взгляды". Я охотно соглашусь с Паниным, тем более, что не придаю этому моменту большого значения. Хотя многие внешние обстоятельства кажутся мне загадочными, но для меня важны — как я неоднократно подчеркивал — не столько источники действия, сколько его результаты.

Возникло это будто бы из того, что, когда ЦК партии в Москве ознакомился с содержанием "Письма вождям Советского Союза", в котором Солженицын категорически выступает против любой формы применения контрнасилия по отношению к Совдепии, его как можно скорее погрузили в самолет и со всем вообразимым комфортом переселили на капиталистический Запад, чтобы он здесь возвещал свои тезисы. Все возможно

Совдепия создала не один, а много менее известных, разнообразных "трестов" под различными криптонимами. На языке специалистов они называются "легендами". Они были приспособлены к заграничным кругам, в которых должны были действовать. Были и "Младороссы", и "Евразийцы", и "Братство русской правды", и мн. др. Со временем занялись и проникновением в левые круги.

Самой известной была "легенда" под криптонимом "Синдикат", которая проникла в организацию социалистов-революционеров Бориса Савинкова. Савинков настолько поверил мнимому посланцу с родины Мухину, который якобы представлял "либеральных демократов" в России, что даже дал ему тайные адреса своих людей. "Мухин" оказался в действительности чекистом А.П.Федоровым. Погибли сотни людей. Наконец самого Савинкова заманили в Совдепию, где он тоже погиб. Дело было тем более показательным, что сам Савинков принадлежал к крупнейшим "профессионалам" в области раскрытия провокаций. А на эту — поддался.

Известным было также дело Беседовского, советского дипломата во Франции. В октябре 1929 г. он прыгнул через стену посольства в Париже и в разорванной одежде пришел во французскую полицию просить убежища. Сенсация на весь мир! В начале 30-х гг. он издает журнал "Борьба", а затем знаменитую книгу "На путях к Термидору", которую западная печать и общественность приняли как ценный источник информации о Советском Союзе. В действительности она была источником дезинформации, подготовленной ГПУ. Беседовский издал еще несколько апокрифов: уже после войны фальшивый "Дневник Максима Литвинова", бывшего советского наркома иностранных дел, "Записки" вымышленного племянника Сталина Буду Сванидзе и т.п., — прежде чем был разоблачен как советский эмиссар

Все эти "легенды", управляемые из Москвы, не были похожи одна на другую. Наоборот, они обнаруживают "плюрализм" мнений, дискутируют и полемизируют друг с другом, чем еще больше подчеркивается их мнимая "спонтанность". Однако их объединяет одна, можно сказать, высшая идея и цель: отвлечь Запад и эмиграцию от применения силы в борьбе с коммунизмом и Советским Союзом. Ни войны, ни революции, ни контрреволюции, ни террора. Аргументы при этом тоже не были схожими. В общих чертах, они разделялись на две группы.

1. Коммунизм, по существу, уже кончен. Он одряхлел и впал в маразм. Внутренняя эволюция идет быстрыми темпами. Зачем же с ним бороться, если он сам рухнет? А применение силы может спровоцировать динамическое возрождение воинствующего коммунизма и прекращение эволюционного процесса в стране.

2. Советская мощь так велика, что силой ее не свергнуть. Тем более, войной, ведущейся с Запада, "гниющего", слабого, который в этой войне потерпит поражение. Надо поэтому делать ставку на время, на использование идейно-нравственных средств и ни в в коем случае не на военные действия

Диссиденты» Как показывает само название, это не люди свободного склада, но "отщепенцы" от коммунистического ствола, из которого они выросли. Английское dissenters определяет их как нонконформистов, раскольников. Этим именем когда-то называли тех, кто не принадлежал к Англиканской Церкви, — пресвитериан, методистов и т.п. По-латыни dissidentes de religione — это разнящиеся в делах веры, но не противники самой веры. Им-то и предстоит вести нас по намеченному пути. Эта новая структура выступила в облике, откровенно приспособленном к "объективным условиям" послевоенного периода. По времени она совпала примерно с высылкой на Запад Солженицына. Апогея же достигла в сближении и частичном слиянии в общий фронт с "еврокоммунизмом". Глобальный размах и характер "диссидентского движения" — иной, чем у былого "Треста" с его "легендами". Разумеется, как тогда, так и сейчас в шеренгах шагают люди с наилучшими побуждениями. Общими с "Трестом", однако, остались главные директивы

Диссидентская литература тоже многорепертуарна. Так, например, тот же Рой Медведев пишет, что в России было три великих пророка: Толстой, Ленин и Солженицын, — после чего переходит к критике некоторых высказываний этого последнего. Роли разделены. Амальрик и плеяда "левых" (Белоцерковский, Плющ, Левитин-Краснов и т.п.) в книге "СССР — демократические альтернативы" выступают за расчленение России, только, разумеется, не силой оружия.

Мы уже задали вопрос: "Кто это делает?" Пальцем показать трудно. Раздавались изолированные высказывания, что это делает КГБ, раздавались также, что — ЦРУ. Наивное упрощение. Это делается — если оставаться при безличном глаголе — на гораздо более высоком уровне. При этом следует повторить, что, как в каждой акции, рассчитанной на всемирный масштаб, лишь ничтожная доля исполняет свои функции сознательно. Остальное составляют массы, включающие широкую шкалу попутчиков, сочувствующих, людей доброй воли и искренней веры в правоту дела.

Ядро этой массы во всем мире составляют люди т.н. марксистской формации, во всяком случае — социалистической, которые в значительной степени захватили "духовную власть" над общественным мнением. Раз только случилось, что одна из самых серьезных западногерманских газет, ультрадемократической направленности, симпатизирующая диссидентам "Франкфуртер альге-майне", поместила несмелую статью о том, что, должно быть, все-таки существует какая-то "договоренность" между Москвой и ее диссидентами. Это замечание обошли молчанием, как замалчивают и все остальное, что каким бы то ни было образом осмеливается подрывать веру в "спонтанность" диссидентского движения. С этой точки зрения, в свободной печати свободного мира соблюдается достойная восхищения дисциплина. Солженицын и Сахаров пользуются добровольным "культом личности", не меньшим, чем пользовался Сталин — принудительным. Кто только выступит с возражениями или сомнениями, исключается из числа получающих слово. Это слегка напоминает неписаные законы, введенные сразу после 2-й Мировой войны, когда считался голос не человека, а "антифашиста". Сегодня — ни в коем случае не считается голос антикоммуниста, только — диссидента

уже десятками лет закрепилось, что уважаемые на Западе журналы, издательства, книжные магазины — даже в период холодной войны — привыкли рассматривать произведения антикоммунистического содержания как своего рода литературный китч. И вдруг каждое произведение, написанное Сахаровым и Солженицыным "в защиту прав человека", автоматически оказывается на книжных витринах всех языков мира. При этом характерно, что, например, "Архипелаг ГУЛАГ' не содержит никаких, дословно никаких, новых сведений, которые не были бы уже известны за прошедшие пятьдесят лет. Это вещи, описанные — нередко с гораздо большим талантом — в сотнях книг и сотнях тысяч статей. Тем не менее, издатели вырывают друг у друга права на публикацию Солженицына и судятся за них. Как же до этого дошло именно в эпоху величайшей с 1945 г. "разрядки"?.. Может, это объясняется внезапным бунтом читательских масс? Ничего подобного: книги других авторов аналогичной тематики по-прежнему не могут рассчитывать на распространение, если на них не стоит "диссидентский" штамп.

В этом дисциплинированном отказе от критического восприятия явлений доходит до гротеска. Трудно перечислять здесь все телефонные звонки за границу и иные деяния "защитника прав человека" академика Сахарова, проживающего в Москве. Многие из них даже в "нормальном" государстве могли бы считаться антигосударственной деятельностью (как, например, телеграмма иранскому шаху, чтобы тот не выдавал бежавшего вместе с самолетом советского летчика!). Он разоблачает перед всем миром якобы всемогущую политическую полицию и даже дает пощечину майору КГБ на каком-то процессе (!), и волос с головы у него не падает. Наоборот, ему предоставляют правительственную машину, чтобы он поехал в американское посольство за посланием президента Картера. Он явно недоступен для полицейского вмешательства. Тем не менее, весь мир (и мы в том числе) поддались внушению какой-то фантазии, над которой мы — расскажи нам такое еще сколько-то лет назад... — хохотали бы до икоты, главное, над наивностью тех, кто верит в реальную возможность такой фантазии. Ибо она противоречит здравому разуму и всему, что мы знаем о советском строе и его методах с 1917 по 1977 гг. Сегодня же все молчат. Разве что иногда с некоторым смущением быстро-быстро пролистываешь новые сообщения о подвигах Сахарова, когда они чересчур уж выносят нас на орбиту сюрреалистической сказки. И опускаешь глаза, чтобы не выдать, что лишь по принуждению веришь в "героическое поведение правозащитника Сахарова".

Кому-то, видимо, очень важно принуждать к такой рекламе. (Сахаров, разумеется, подвергается "репрессиям": то "предупреждение" прокурора, то бородатая шутка с лишением московской прописки. Репрессии не менее гротескны.) Конечно, струну в Совдепии лучше не перетягивать. И когда, например, шах Ирана летчика в конце концов выдал, то никакой Сахаров, никакая "Международная Амнистия", никакое общественное мнение уже не интересуется такой мелочью, как: а не подвергли ли летчика пыткам, не расстреляли ли его, или, может быть, повесили, или приговорили сгнивать в лагере? Важно, что самый выдающийся защитник прав человека имеет свою резиденцию не где-нибудь, а в Москве.

Словно по мановению волшебной палочки, "оппозиция" приобрела почти во всех странах советского блока образ и подобие тех форм, которые мы наблюдаем в советском "диссидентстве". Это происходит в Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и т.д. К этому прибавляются небольшие организации, заявляющие о своем существовании, мы их здесь перечислять не будем, и в их числе — "Комитет защиты рабочих" (КОР), вокруг которого так много шуму.

Шум позволяют поднять уже знаменитые фамилии. Представительную роль "польского Сахарова" взял на себя партийный коммунист, проф. Эдвард Липинский, член ПАН. В Народной Польше он сделал карьеру как экономист. До войны и во время оккупации он был членом Польской социалистической партии. В 1948 г. вместе с группой отщепенцев перешел в коммунистическую ПОРП. Награжден орденом "Знамя труда" I класса. В 1973 г. — премией коммунистического "Экономического общества" за труд "Маркс и вопросы современности". Говорят, несколько месяцев тому назад исключен из ПОРП, о чем эмигрантская печать сообщила тоном сострадания к беде, в которую попал "корифей польской политэкономии". Прибавим, что проф. Липинский — один из тех, кто по-прежнему считает себя коммунистом; он только предупреждал, что неверная политика партии может привести к трагедии, т.е. к попыткам насильственного переворота в стране

на первый план выдвинулись Адам Михник и — в прошлом "коммунист из коммунистов" — Яцек Куронь. Куронь когда-то создавал "красное скаутство", он — "вальтеровец" ("Коммунист — это человек, который борется за социальную справедливость"). Вот нынешние фактические вожди, как они сами подчеркивают, "легальной оппозиции". На Западе знамя движения взял в свои руки Лешек Колаковский, бывший пропагандист атеизма в Польше (сотрудник журнала "Аргументы", органа "Объединения атеистов и вольномыслящих"), профессор Варшавского университета. В 1968 г. Колаковский тоже выступил с критикой партийных ошибок. В результате, как сообщает эмигрантский источник, "его, самого выдающегося в стране марксиста, наказали за это исключением из партии"! Присоединился также марксист Влодзимеж Брус и масса сочувствующих

Прежде всего подчеркивается принципиальная установка: никакого насильственного переворота. Адам Михник на собрании польской эмиграции в Стокгольме 5 марта 1977 г. покончил со всякими сомнениями на этот счет: "В Польше нет революционной ситуации. Революционная ситуация была бы для Польши катастрофой... Оппозиция действует открыто и легально. Единственная общая ее цель — защита прав человека". То же самое подчеркивают все, буквально все члены "движения". Иногда с некоторым разнообразием программ. Так, например, глашатай т.н. католических кругов, часто вояжирующий по Европе и Америке Стефан Киселевский, горячо рекомендует "финляндизацию" Польши внутри советского блока как идеальное решение для нашей страны. В этом его поддерживает коммунист Куронь в своей программе "третьей Польши". Он пишет: "Мы как нация можем сознательно отказаться от части своего суверенитета в пользу государственной власти или, по соглашению с этой властью, прямо в пользу иностранной державы. Целью при этом был бы статус Финляндии... ограниченной в своей внешней и внутренней политике постольку, поскольку это затрагивает... интересы Советского Союза

Побег советского писателя Кузнецова наделал шуму во всем мире. Публикации, интервью, телевидение. И в польской эмигрантской печати кое-что на эту тему появилось. Однако напрасно искать здесь одно знаменательное высказывание Кузнецова, где он делит советских писателей на категории. Цитирую с сокращениями ("Русская мысль", Париж, 25сентября 1969):

"1. Полностью подчиненные. Да здравствует советская власть! Шолохов, Михалков, Кочетов.

2. Умеренно либеральные. Да здравствует советская власть! Но не все, что делается, прекрасно... Катаев, Симонов, Рождественский.

3. Воинственно либеральные. Да здравствует советская власть и коммунизм с человеческим лицом! Но только под суд не хотим! Евтушенко, Вознесенский, Твардовский.

4. Оппозиционные. За советскую власть, но только не такую, как была все 50 лет. Готовы за правду хоть под суд, и попадают. Синявский, Даниэль, Солженицын, Гинзбург".

Очень точное деление. В применении к коммунистической Польше Лешек Колаковский, ныне в Канаде, попал бы, вероятно, в категорию №3. А Курони и Модзелевские — в категорию N«4: "За коммунистический строй! Но не такой, как в Польше на протяжении 25 лет". Дальнейшую растасовку литераторов ПНР оставляю читателям.

Существует, однако, еще одна категория, о которой на Западе вслух не говорят. Категория, которую Кузнецов зачисляет в группу №5:

"Противники. Против советской власти.Считают, что 'коммунизм с человеческим лицом' — фикция, миф".

В эту пятую категорию включает себя Кузнецов. К этой же пятой категории принадлежу и я, войдя в нее на десятилетия раньше

Показательный парадокс с ГДР Годами миллионы обычных людей рвутся из ГДР на свободу, в Западную Германию. По ним стреляют; в 1961 г. выстроили Берлинскую стену, установили заграждения из колючей проволоки вдоль пограничной полосы, на которых погибают люди и лесные звери. Установили минные поля и пулеметы-самострелы, убивающие тех, кто пытается пересечь границу...

 И вдруг в 1976 г. из ГДР "выслали" в Западную Германию коммуниста-диссидента, певца Бирмана. Здесь его носили на руках как жертву коммунистического режима. Он выступал по телевидению, по-коммунистически вздымая сжатый кулак, объявлял себя коммунистом и заявил: "Несмотря на все противоречия и трудности моей личной судьбы, я считаю ГДР лучшим из двух немецких государств". Популярность его росла. Пластинки с его песнями продавались на Западе сотнями тысяч. И в то же время общественное мнение было глубоко возмущено несправедливостью того, как поступили с Бирманом, лишив его "гражданства ГДР"! Волна протестов против преследований "интеллектуала", преследований человека прокатилась по Западной Европе. Бирман купил себе в Западной Германии виллу.

Протесты против его "высылки" поднялись также в самой ГДР среди тамошних "диссидентов". Многих из них за это арестовали. И вдруг... Полдюжины самых знаменитых "диссидентов" выпускают из тюрьмы и в целости и сохранности перебрасывают через Берлинскую стену, на Запад. Через ту самую стену, на которой погибали и продолжают погибать сотни обычных людей, не занимающихся никакими протестами, а желающих только одного: вырваться! А в них стреляют. И нет никого, кто протер бы глаза и спросил: каковы истоки и причины того, что этот парадокс остается незамеченным?

Уже начинает шириться зараза или мания всякого рода 'центров', 'штабов', разведок и контрразведок — проявление нравственной деградации... Барышни, дамы из хороших семей начинают грезить о службе в 'разведках', так что предложение огромно, но и спрос не мал. По прошествии многих лет мне кажется, что синтезом пореволюционного периода является РАЗВЕДКА-КОНТРРАЗВЕДКА... У меня выработалось убеждение, что преступления революции и контрреволюции нередко порождались теорией и практикой шпионской профессии, этой самой подлой из профессий...".

Действительно, это было нечто новое, что в минувшую эпоху еще не выходило (во всяком случае, не входило в салоны) с такой силой из рамок строго профессиональной службы.

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Национализм

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Jozef Mackiewicz FROM THE BANKS OF THE VILIYA TO THE ISAR Articles and narratives (1945 — 1985) Selected by Michal Bakowski Translated from Polish by Natalya Gorbanevskaya Overseas Publications Interchange Ltd London 1992 Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Статьи и очерки (1945 — 1985) Составил Михал Бонковский Перевела с польского Наталья Горбаневская


 Однажды, в приступе недостойного высокомерия по отношению к ближним, я выпалил: "Я считаю себя единственным антинацистом среди поляков, потому что остальные — только германофобы... Единственным антикоммунистом, потому что остальные — только русофобы..." Но, абстрагируясь от мегаломании этой похвальбы, спрошу: а что же такое, по существу, нацизм или коммунизм

Польский антирусский национализм в силу естественной реакции содействует укреплению великорусского национализма и способствует продолжающемуся порабощению обоих народов. Горько повторять эти истины, которые были банальными уже во время революций 1848 года... но надо повторять, пока они действительны. Те, кто продолжает укреплять антирусские стереотипы, становятся в Польше невольными глашатаями власти, которая держит в рабстве оба народа...

международному ЗЛУ следует противопоставлять ценности сопротивления, тоже международные. Но не — национальные. Ибо эти последние слишком слабы, слишком узки, слишком односторонни. Национализм в особенности не составляет никакого противоядия коммунизму, а в политической практике легко преобразуется в "попутничество". Еще Ленин прекрасно умел вить из национализма веревку, привязанную к большевизму. В нынешней же практике национализм приводит к тому, что, например, значительная часть польского общества готова пойти в любое рабство, лишь бы оно было — антирусское... А если оно вдобавок будет еще и антинемецким, то может заменить рай на земле. Я говорю это, разумееется, не о нормальных людях, а о политических вождях

Барбара Топорская в рецензии на книгу Ядвиги Maypep ("Вядомосьци" №1317) сравнила определенную категорию поляков в эмиграции с евреями времен довоенной варшавской замкнутости. Гетто не расширяет горизонты. Я, чтобы дополнить это национальное оскорбление (ибо боюсь, что за таковое его сочтут), сравнил бы их еще с неграми из статьи Збигнева Бырского в июньском номере "Культуры". Рассказывая о негритянских левых в США, требующих возмещения ущерба, причиненного черной расе белой Америкой, Бырский замечает:

"...они не понимают, что старые обиды надо ликвидировать, но нельзя выплачивать за них компенсацию. Что законы истории отличаются от законов, действующих в судах. Если бы дело обстояло иначе, если бы сведение счетов между народами за причиненный в прошлом ущерб должно было стать нормой, то не осталось бы никого, свободного от всякой ответственности, а весь мир должен был бы либо превратиться в один огромный ломбард, либо объявить свое полное банкротство".

Это замечание представляется в высшей степени правильным. Но как много самых правильных высказываний, которым мы готовы аплодировать, теряют свою правильность с той минуты, когда их нужно адресовать самим себе

Еще в одном, кажется, еженедельнике я читал, что в 1919 г. русские белые генералы подписали тайное соглашение с Лениным — уже не помню, как называлось место подписания, не Микашевичи ли? — чтобы из любви к матушке России спасти большевизм от Пилсудского, который как раз готовился к наступлению на Мозырь и дальше с целью разбить Красную армию... Я не уверен, не перепутал ли я что-нибудь, читая не слишком внимательно. Речь, однако, не о деталях, а о систематическом отождествлении русского духа с коммунизмом, о взаимной солидарности и связанности этих понятий

воображение по-прежнему целиком занято наследием двух великих политических школ: Пилсудского, который отождествлял Совдепию с Россией (с поправкой, что "красная" лучше "белой"), видя в России величайшего врага; и Дмовского, который отождествлял Совдепию с Россией (с поправкой, что "красная" хуже "белой"), видя величайшего врага в Германии. Не уклоняясь от приведенной схемы, оба типа национализма (в польской политической терминологи программа Пилсудского не считается "национализмом" — национализмом считают враждебное отншение к евреям, украинцам, белорусам, литовцам, в крайнем случае чехам и словакам, а ненависть к русским и немцам считается патриотизмом) особенно непригодны для борьбы с нынешним оккупантом

Помню, в первые месяцы советского господства в Литве некоторые польские патриоты выкинули лозунг (тогда антилитовский): "Если уж нам быть коммунистами — будем польскими коммунистами!" Отлично: ничего другого и не нужно.

В 1956 г. в польской печати, помню, радовались тому, что венгерские студенты во время восстания жгли русские книги. Наверное, в коммунистическом Кремле никто не пролил и слезинки, если при этом сгорели Пушкин, Тургенев, Толстой...

Самое краткое изложение этой доктрины я услышал однажды на научной конференции американского Института по изучению СССР в Мюнхене. Украинский ученый Юрченко, ныне уже покойный, встал и сказал: "Нет никакого коммунизма, и не было никакого коммунизма. Что было и что есть — это все та же самая Россия". С украинских, белорусских и тюркских скамей раздались бурные аплодисменты. Понятно, что бороться против того, чего нет, — абсурдно. Это как если бы эксперт прибыл на зараженную территорию и вынес заключение: никакой заразы нет и не было, можете спокойно спать... Действительно, если коммунизма не только нет, но, вдобавок, и никогда не было, то за какую же вину и кого вешать на придорожных деревьях

А ТО АВТОРУ НЕПОНЯТНО...ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ПРИЗНАКУ...

   парижской "Культуре" за октябрь 1972 г., напишет Чеслав Милош... напомним: автор "Порабощенного разума", первого и лучшего анализа методики и действия коммунистической заразы, и он-то, словно сделав поворот "кругом", пишет теперь: "И вот, если мы не дадим соблазнить себя мнимостями, тенями, то увидим действительность, ту же самую и двадцать, и сто лет назад: русская оккупация

на место первой скрипки выдвигают, разумеется, Ивана  Грозного, хотя скрипок в те поры, пожалуй, еще не изготовляли. Но это не беда. Концлагеря? Да их же придумал Петр Великий, пишут выходящие в Америке "Письма к полякам" ("Листы до полякув"). Чека, ГПУ, НКВД — это же царская охранка, пишет любой автор в парижской "Культуре". Сажают в сумасшедшие дома? Даже и это было, особенно при Николае I, написала одна дама в лондонском "Дзеннике". Колхозы? Да это та же самая "община", что существовала веками. И т.д. и т.п. Оказывается, коммунисты сами ничего не выдумали: одно повторение старых образцов, чуть ли не отступление вспять до Belle Epoque

с тем большим упорством склонен видеть в сегодняшнем Советском Союзе державу с "нормальными" государственными устремлениями, "нормальным", т.е. старым, империализмом и колониализмом, старыми русификаторскими поползновениями. Казалось бы, вопреки очевидной логике. Ведь ни Куба, ни Чили, ни Алжир, ни Вьетконг, ни кудлатая молодежь европейских городов, ни немецкие террористы, ни "юсо" (западногерманские "молодые социалисты". — Пер.), ни французские "гошисты", ни банда Баадера— Майнхоф, ни "тупамаросы", ни Лумумба, Че Гевара, Альенде, профессор Маркузе и все прочие из этой плеяды ничего общего не имеют с русификацией

Вспомним, что величайшего в мире поэта (я в поэзии не разбираюсь, но так говорят) Эзру Паунда американцы посадили в клетку для зверей, а потом в сумасшедший дом, где ему, впрочем, позволили переводить Софокла, Конфуция и китайскую поэзию. А величайший прозаик Кнут Гамсун в возврасте 87 лет тоже был посажен в сумасшедший дом в Норвегии

   Уже в нынешнем 1974 году итальянский суд в Венеции — несомненно, по деликатной подсказке Престола св. Петра — приговорил бывшего французского монаха Мишеля Коллена, который объявил себя антипапой Климентом XV, к двум годам содержания в психиатрической больнице. При этом текст приговора прямо говорит: за оскорбление Папы Павла VI. Коллен — узурпатор несерьезный и, несомненно, смехотворный, но он — не клинический сумасшедший. (Он избежал этого наказания, поскольку находится во Франции. Франция его еще не выдала.) Из этого следовало бы, что использование сумасшедших домов против инакомыслящих — не советское изобретение.

Мы знаем другие случаи из истории, когда ценой культурно-политического "самоопределения", иногда даже частичного, "нации" или их вожди соглашались на коммунистический строй внутри их страны, находящийся в открытом противоречии с тем фундаментом "прав человека", который составляет только личная свобода. Так было в 20-е годы в Белоруссии и на Украине во время национального ленинского нэпа

 Позволю себе для иллюстрации вообразить пример: смог бы, скажем, такого высокого класса знаток "духовной расправы с коммунизмом", как доминиканец проф. Бохенский, по политическим причинам согласиться с тем, что сегодняшний Китай Мао Цзедуна должен победить "Россию", ибо это (якобы) лежит в интересах Польши? Предположу, что такая формулировка великому знатоку существа коммунизма была бы скорее чужда. Ясно же, что всякая победа маоистского Китая одновременно означала бы победу величайшего в массовых масштабах порабощения человека, какого еще свет не видывал. Она отодвигала бы надежду на обретение "прав человека" для 773 миллионов жителей коммунистического Китая. (Где же "любовь к ближнему"?) Зато политик легко мог бы пожать плечами: "Какое нам дело до тамошних миллионов!" И, с точки зрения реальной политики, возможно, был бы прав

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА "Записки" Кароля Вендзягольского

Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Jozef Mackiewicz FROM THE BANKS OF THE VILIYA TO THE ISAR Articles and narratives (1945 — 1985) Selected by Michal Bakowski Translated from Polish by Natalya Gorbanevskaya Overseas Publications Interchange Ltd London 1992 Юзеф Мацкевич ОТ ВИЛИИ ДО ИЗАРА Статьи и очерки (1945 — 1985) Составил Михал Бонковский Перевела с польского Наталья Горбаневская

"Записки" Кароля Вендзягольского, изданные в Лондоне Польским культурным фондом, следовало бы поставить на полку классического, как говорят, "вклада" в мировую историческую литературу. Они обладают непреходящей ценностью, выходя далеко за рамки польских дел

Автор, Кароль Вендзягольский, — фигура редкостной красочности на фоне, хотелось бы сказать, красочной эпохи. Если бы только это не были краски крови, черни и развалин обрушивающейся эпохи. Истоптанной копытами конницы, колесами тачанок, утрамбованной сапогами гражданской войны. Заплеванной лузгою семечек и пустыми гильзами отстрелянных пулеметных лент. Солнце светило сквозь пыль и дым. Свет луны озарял проскальзы- 367 вающих в ужасе беглецов. Наставала новая эпоха коллективного террора. В этой путанице фронтов, массовых убийств и лозунговых воплей Вендзягольский — революционер по убеждению и... контрреволюционер по приобретенному опыту. Он был... Да кем он только не был! Прежде всего, товарищем и другом социалиста-революционера Бориса Савинкова, которого Уинстон Черчилль в своей книге "Великие современники", изданной в 1937 г., включил в число великих исторических фигур всего мира. Вендзягольский знал Керенского, князя Львова и Льва Троцкого; Милюкова, Корнилова, Врангеля, Деникина и многих других из рядов контрреволюции; позднее он становится доверенным лицом Пилсудского, обедает в Париже с Дмовским.

Варшава, 1914 Вендзягольский пишет: "Многие чаяли, что эта война предвещает лучшее будущее. Только немногие уже тогда предчувствовали, что началась новая, кровавая глава истории — вступление в эпоху, которую горстка безумцев вскоре провозгласит эпохой всеобщего счастья".

Варшава лежала тогда в тылу "новой главы истории". По вопросу о том, что эта глава одновременно завершала предшествующую, уже безвозвратную эпоху, я прошу Вендзягольского вызвать меня одним из главных свидетелей. Несмотря на мой возраст, тогда приготовительно-гимназический, краешек той эпохи хорошо остался у меня в памяти. Мы были тогда в Цехоцинеке. Летний сезон в разгаре. (Ковалевский только что победил Яхимовича на чемпионате по теннису.) Дамы под солнечными зонтиками удивились, отчего вдруг в парке перестал играть полковой оркестр. На следующий день через город промаршировала часть прусской пехоты в сияющих касках. Как это так, не идут поезда в Варшаву?! Война? Но курортников же это не должно коснуться! Все открыто: театр, кинематограф, кафе, магазины. Патруль немецких драгунов раздавал на улицах курорта призывы к полякам, вынимая их из-за голенищ желтых canon "Поляки!" — дальше шел текст, написанный стилем и орфографией познанского вахмистра. Наконец то того, то другого стало нехватать в магазинах. И только изобретательный предприниматель (наверняка заработавший на этом кучу денег) организовал выезд в Варшаву "автокарами". Ехали — что было как нельзя более естественно — без всяких пропусков и разрешений, без проверки документов, "через фронты" (в Нешаве еще стоял городовой) в Кутно. Оттуда — по железной дороге. Сколько для меня приключений! Мать, помню, была возмущена, что ночной поезд из Кутна вышел с опозданием на час, поскольку, как говорили, где-то летает цеппелин... ("А нам-то какое дело!" Обер-кондуктор в ответ покорно пожимал плечами.) Поезд тронулся. Последнее: "Adieu! Belle epoque!.." Вернемся к Вендзягольскому. Он пишет: "Тогдашняя Варшава произвела на меня впечатление города, слишком уж проникшегося военными делами русского оккупанта, словно в силу обращения великого князя к полякам эти дела становились общими". Опять-таки могу служить свидетелем. Помню эти варшавские толпы, кричащие "ура", машущие с тротуаров, из окон домов и трамваев марширующим русским колоннам. Цветы... Опять-таки к огромному раздражению моей матери, которая была "австрийской ориентации" (дядя Адась как раз только что был назначен в Вене императорско-королевским генерал-лейтенантом). Сегодня об этом пишут мало или вовсе не пишут. А тогда декламировали прекрасное стихотворение Эдварда Слонского "Шли той дорогой казачьи полки"...

   О знаменитом обращении вел. кн. Николая Николаевича Вендзягольский пишет: "...оно могло бы стать историческим, если бы не было по-цыгански хитрым, ибо подписал его не монарх, а главнокомандующий, обещания которого монархия хоть на следующий день может сделать ни к чему не обязывающими". Таково мнение, которое после краткой эйфории было затем принято всем польским обществом (пожалуй, и всеми историками) вплоть до наших дней. Позволю себе отступление. Не будучи экспертом в этой области, думаю все-таки, что это мнение не точно, если говорить о формально-правовой стороне. Ибо, с формальной точки зрения закона, мог ли царь вообще обратиться: "Поляки!"? Думаю, нет. С высоты трона существовали только "подданные императора Всея Руси" (т.е. все, от последнего нищего до великих князей), не подлежащие делению по национальностям. Они делились только по сословиям и вероисповеданиям. Император мог выпустить "высочайшее" обращение к православным, католикам, лютеранам и т.д. Мог — к дворянам, мещанам, крестьянам и т.д. Но не — к русским, полякам, литовцам и т.д. Это подрывало бы форму существующего строя. Подобным образом английские короли обращаются: "My people", — и никак иначе. Так же, как армия, почта и т.д. в Англии — "королевские", хотя по существу государственные. В старой России никто не подвергал сомнению существование разных наций: русской (еще бы! особенно если вспомнить о периодах интенсивной русификации) , польской и других, входивших в состав империи. Из этого факта — как из содержания его, так и из формы — всякий мог извлекать выводы, вплоть до великого князя. За исключением самого самодержца... для которого формально существовали только подданные разных вероисповеданий и разных сословий. Так и в предыдущих "высочайших" указах, ограничивающих права поляков — например, их доступ в Академию Генерального штаба, — говорилось не о "поляках", а о "католиках" (и тем же способом их можно было обойти: ген. Андерс, например, был протестант), и т.д. и т.п.

Наступило военное поражение русской армии. Отступление. И вот на этой мнимо красочной ленте:

"Долгими дорогами, бесконечными бездорожьями, днем и ночью... Кони пряли ушами и взвивались на дыбы. Люди, в полуобмороке от усталости, брели нестройными шеренгами. ...Словно в бреду и жару, проходили ночи на телегах или в жутких хибарках, дни тянулись и прокручивались, как тележные колеса в распутицу. Люди дичали. Весь горизонт жизни затянулся мстительной скукой... Позднее неподвижность нависала над фронтом на целые недели и устанавливалась рутина приземленной обыденной жизни, в которой уже бесповоротно ржавела и трухлявела изнутри чувствительность к возвышенным понятиям. В окопах ловили вшей и со скуки постреливали в сторону противника

 Убийство Распутина было, несомненно, "ярким событием". Но это там, в Петербурге. А на позициях в Карпатах "снег, затрудняя сообщение с окопами, усиливал чувство, что мы бессильные каторжники, отрезанные от мира и жизни. Снова скука нависала над всеми, как призрак, снова исчезала надежда на то, что в конце концов что-нибудь изменится и изменит мертвую череду одинаковых дней... После нескольких дней волнения вслед за убийством Распутина в нашем глухом уголке между гор и, наверное, по всему фронту снова начался период скуки, ставшей машинальной..." Открытие пути большевикам Вендзягольский пишет: "От общества, от интеллигенции в низы проникали революционные замыслы. Солдат, правда, и без этого испытывал горькое разочарование, когда вместо обещанных побед наступили поражения. Бездарность командования он расценивал как обиду, нанесенную ему лично..." На суждении автора о "бездарности командования" я хотел бы остановиться. Войну ведь обычно один выигрывает, другой проигрывает. Должна ли каждая проигранная война быть доказательством "бездарности" тех, кто потерпел поражение? Не бывает ли иногда поражение доказательством даровитости тех, кто победил? Никем не доказано, что своими победами на Восточном фронте в 1-ю Мировую войну Германия не обязана своим военным достоинствам.

Между тем, ход кампании, неудачный для России, обострял внутреннюю поляризацию. 80% русской интеллигенции "составляли либералы и сторонники социализма". Как пишет сегодня Вендзягольский: "Наступил наконец этот грезившийся и проклятый день, столько раз предвещанный поэтами, пророками и философами, двуликий день, на вид справедливый и благословенный, как заря всеобщего счастья, а в действительности — сумерки перед ужасающей ночью, уничтожением всех надежд".

Вендзягольский становится председателем революционного комитета 8 армии. Вскоре после этого он сближается с Савинковым, сперва военным комиссаром Временного правительства, а затем военным министром. Великое имя Савинкова, революционера-террориста минувшей эпохи, сразу открывает ему путь революционной карьеры. Но последствия "углубления революции" одновременно открывают ему глаза на действительность, лежащую за рамками доктрины. Думаю, таким же образом, как Вендзягольскому. Может, это и было причиной их сближения? Вендзягольский с тех пор стал верным товарищем замыслов и приключений Савинкова.

приказ №1" стал оправданием анархии, разложения армии и всех преступлений, совершенных под его эгидой. "Его породил, — пишет Вендзягольский, — страх революционных штафирок перед тем, что солдатам может прийти в голову поддержать своими штыками ту или другую контрреволюцию... Ибо по мере того, как непоколебимая вера, что достаточно свергнуть царизм и все будет хорошо, начала расшатываться перед лицом анархии, в республиканском лагере нарастал страх перед контрреволюцией, взвинченный до маниакальных форм и порождавший слепоту и бесчувственность по отношению к опасности большевизма". Пути обратно уже не было

Минует больше полувека, и мало кто в мире еще будет знать, кем был Керенский. Но заложенная в 1917 г. модель, похоже, распространяется и захватывает весь мир. Можно скептически, даже с насмешкой отнестись к подобному обобщению. Это нормально: те, кто отпал, умер, остаются со своей деятельностью позади, как верстовые столбы; те, кто идет вперед, неспособны осознать, что и ушедшие были когда-то со-живущими, со-действующими и могут быть со-творцами того, что происходит сегодня. Вендзягольский раскрывает нам суть "керенщины". Не историко-анекдотическую, а по духу и принципу, открывшему дорогу большевизму. Это принцип: ВРАГ — ТОЛЬКО СПРАВА...

Как раз одновременно с выходом книги Веидзягольского пишет в Америке старый социалист родом из Вильно Давид Шуб:

"Они видели опасность для революции только справа......даже за день до болыпевицкого восстания [в июле 1917-го] делегация Совета во главе с лидером меньшевиков Ф.И.Даном явилась к Керенскому и предупредила его, чтобы он ни в коем случае не смел посылать казаков подавлять большевицкое восстание".

"...все верили, что следует сообща защищать священный алтарь революции от контрреволюции... Военный комиссар, полковник Владимир Станкевич, родовитый ковенский шляхтич и социалист-революционер, глаз и ухо Керенского, предостерег от превентивных мер против большевиков, поскольку они противоречат пониманию свободы, и от угрозы со стороны контрреволюции"... Далее Вендзягольский пишет: "К этому прибавился саботаж железнодорожников. Поезда с войсками Корнилова шли, останавливаясь через каждые несколько километров... А Керенский бросил карты на стол: 'Защита демократических завоеваний революции! Все на борьбу с безумным генералом, который предал революцию!..' Подавление Корниловского мятежа, который был предпринят на благо республики, а освещен был как правительством, так и большевиками в виде преступления и измены, санкционировало анархию. Так каждая попытка укротить разгулявшиеся массы клеймилась как контрреволюционная измена". И вот перед лицом таких событий "на данном этапе" Вендзягольский, который когда-то был "почти" социал-демократом, признаётся: "Страх перед контрреволюцией ослеплял и отуплял даже людей, в остальном умных и рассудительных... Так что же оставалось? По долгу свидетеля тогдашних событий смею утверждать, что, быть может, только восстановление монархии с одновременной земельной реформой могло бы успешно противодействовать большевизму".

Интеллигенция шла за массами, как каторжник, прикованный к своей тачке
А СКОРО ПОЛУЧИТ И РЕАЛЬНУЮ ТАЧКУ И ЦЕПЬ

 Скорее из стремления выразить уважение к идеалам врага, а главное, заботясь о его безопасности. Лишь бы не запачкать рук 'народной кровью'... Демократия становилась диктатором моды. Главнокомандующие спешили заявить о своей солидарности с революцией. В самых изысканных салонах считалось неприличным усомниться в демократии". "Приведу, — пишет Вендзягольский, — подлинное происшествие. Секция рабочих делегатов Шкловских боен потребовала от министра, чтобы он выразил резкое осуждение Его Королевского английского Величества, приговорившего туземца в Сингапуре к порке за воровство. И министр был вынужден вести долгие переговоры с этой рабочей делегацией... Правительство Керенского судорожно держалось за фикцию, согласно которой болыпевицкая партия была всего лишь 'политическим противником'. Враги — это монархисты и контрреволюционеры. ...Борис Савинков за попытку спасти республику был осужден своей собственной социалистической партией и всеми братскими, во главе, разумеется, с большевиками, как реакционер и враг народа... Князь Церетели, один из вождей социал-демократии, даже выдвинул лозунг о том, что тот, кто борется с большевиками, — борется за восстановление монархии. И так дошло до того, что с большевиками никто не боролся... Революционные комитеты всех уровней призывают при этом правительство 'мирно уладить конфликт с партией большевиков'". (Сегодня мы сказали бы: "призывают к мирному Диалогу".) Вендзягольский рассказывает, что, когда в Москву прибыл от донского атамана Каледина капитан Соколов с предложением немедленной вооруженной поддержки против большевиков и явился с докладом в правый Комитет общественных деятелей, представлявший московскую буржуазию, миллионеров и фабрикантов, — комитет уклонился от предложенной поддержки как от исходящей из "крайне реакционного" источника

Вендзягольский откровенно адресует свои размышления не России, не Польше, а всему миру. Читая это сейчас, в 1972 г., так, казалось бы, отдаленном от тех событий, действительно трудно удержаться от впечатления, что господствующие в т.н. свободном мире настроения обнаруживают много или даже чересчур много аналогий с "керенщиной" — употребим это слово в кавычках

Вендзягольский — почти апологет Пилсудского, во всяком случае, его горячий поклонник. Таким образом, приводимые им факты не порождены недоброжелательностью. А дело было так. В 1919 г. Вендзягольский уже в Варшаве. Здесь он устанавливает или возобновляет многочисленные связи. В числе упомянутых им: Венява-Длугошовский, Медзинский, Соснковский, Матушевский, Гюнтер, Струг, Михал Сокольницкий, Леон Василевский, Шет-цель. О своей политической концепции он пишет: "Я считал, что, пользуясь благоприятной конъюнктурой, нужно наладить связь с русским республиканским лагерем ради разрешения векового польско-русского спора с выгодой для обеих сторон. У меня не было оснований сомневаться в искренности намерений моих русских друзей из Союза возрождения России" (Савинков, Чайковский, Плеханов, Родичев, Философов и др.). Маршал Пилсудский, несмотря на все свое враждебное отношение к России, склоняется к этой концепции, наделяет Вендзягольского доверием и поручает ему проведение в жизнь этого проекта.

В это время Вендзягольский публикует в варшавской прессе ряд статей, решительно антиболыпевицких. При этом он совершает ошибку, в которой сам теперь признается: "...я выражал уверенность в том, что большевицкий переворот не имеет никаких шансов на прочное существование и консолидацию. Конечно, это была моя ошибка, чтоб не сказать хуже. Однако в то время ошибались все, в том числе и куда более мудрые, чем я, и те, кому нельзя было ошибаться..."

Вендзягольский по поручению Пилсудского осуществил план предложенного им соглашения с антибольшевицким Союзом возрождения России, представлявшим круги, не питавшие симпатий к монархической, "генеральской" контрреволюции. Савинков был принят Пилсудским, были установлены принципы политической деятельности русских организаций в Польше. Создается Русский комитет во главе с Савинковым. В его состав входят известные писатели, в т.ч. Дмитрий Мережковский, большой поклонник Пилсудского, Зинаида Гиппиус, Философов. Наступает 1920 год. Создана военная организация (ген. Перемыкин, Глазенап, граф Пален). В нее включены отряды Булак-Балаховича, есаула Яковлева. Время было трагическое. Численность русских формирований на стороне Польши достигла 80 тысяч.

Наступает битва за Варшаву. Большевики разбиты. Победоносная польская армия переходит в бурное наступление. Внезапно, 12 октября, Пилсудский заключает перемирие с большевиками. Войска Русского комитета, которые ушли вперед слишком далеко, оказались "в полной изоляции, — пишет Вендзягольский. — Ибо польское правительство, в высшей степени честно и скрупулезно соблюдая условия заключенного с большевиками перемирия, немедленно прекратило всякую помощь военным частям комитета за пределами Польши, а в границах страны было вынуждено немедленно разоружить и интернировать все воинские части". И далее: "Несколько десятков тысяч солдат Комитета были интернированы в лагерях... Вдруг, когда в Варшаве появился большевицкий посол Карахан, вице-министр иностранных дел Ян Домбский по его требованию добился от правительства высылки за границу в 24 часа всех членов Совета Русского политического комитета".

...в 24 часа... Тут наступает диссонанс. Мне лично он неприятен. Вендзягольский, как я уже упоминал, — почитатель Пилсудского. Это все же не дает ему права при описании истины, ныне уже исторической, вводить читателей в заблуждение, скрывая эту истину за ширмой формального приема. Каждый, кто знает те времена — а Вендзягольский знает их лучше многих, — прекрасно понимает, что положение Пилсудского было таково, что никакой "вице-министр Домбский" не мог принять такого решения по такому вопросу. Тем более "добиться от польского правительства". Это более чем наивная, ибо смехотворная, формулировка при сравнении с 380 властью, которая тогда фактически находилась в руках Пилсудского. Впрочем, порядочность не позволяет Вендзягольскому и дальше придерживаться этой версии. До глубины души потрясенный, он рвется публично "осудить такого рода полицейскую ликвидацию вчерашних союзников и друзей по требованию вчерашних врагов (вдобавок, потерпевших поражение! — ЮМ.). Грубая высылка моих русских друзей с применением полицейской силы обрушилась на меня как гром". Он бежит к Пилсудскому: "Я был принят Главой государства, который в сердечных словах выразил сочувствие моему возмущению". Пилсудский закончил разговор следующим: "Надо научиться забывать о печальных поворотах в государственных делах. Верша их, нужно иметь твердое сердце".
Тут можно бы сказать, что суровое предостережение раздалось на пороге новой эпохи по адресу антикоммунистических эмигрантов. Можно сказать, что это, правда, еще не аналогия с выдачей англичанами и американцами большевикам казаков в Лиенце в 1945 г. и других. Ибо Польша тогда никого не выдала на смерть. Но, с другой стороны, комитет Савинкова и его товарищи не воевали против наших союзников (как казаки против союзников Великобритании) , а были — нашими союзниками...