Николай Николаевич Обручев (1830-1904)

 О. Р. Айрапетов ЗАБЫТАЯ КАРЬЕРА «РУССКОГО МОЛЬТКЕ» Николай Николаевич Обручев (1830-1904) Издательство «АЛЕТЕЙЯ» Санкт-Петербург 1998

 Двадцать второго ноября 1830 года в Варшаве, в семье капитана лейб-гвардии Литовского полка Николая Афанасьевича Обручева и Марии Лукиничны Обручевой (урожденной Колотовой) родился 4-й ребенок, которого окрестили Николаем. 

Род Обручевых нельзя назвать древним.

Его основатель — Афанасий Федорович, сын штыкюнкера, архангельский дворянин, кавалер ордена св.Георгия 4-й степени, дослужился до инженер-генералмайора.

 Афанасий Федорович участвовал в защите Оренбурга в годы восстания Пугачева, укреплял и строил Новодвинскую, Динамюндскую, Рижскую, Фридрихсгамскую и Бобруйскую крепости

Н. А. Обручев неоднократно получал благодарности Александра I и Николая I. После смерти Афанасия Федоровича 17 августа 1827 г. Н. А. Обручев на аудиенции у Николая I получил личное соболезнование императора:

«Вы ездили в Финляндию, Вы лишились Вашего батюшки, жалею о Вашей потере».4

19 мая 1837 года полковник Николай Афанасьевич Обручев, командир Самогитского гренадерского полка, стоявшего тогда в Бронницах (недалеко от Новгорода), скоропостижно скончался вдова с семью малолетними детьми оказалась в крайне тяжелом финансовом положении. По ходатайству И. И. Пущина и Я. И. Ростовцева перед Вел. кн. Михаилом Павловичем император император Николай I назначил вдове полковника пенсию в 428 рублей серебром (1500 руб. ассигнациями)

Выпускники Александровского корпуса по окончании его развозились по определенным для них корпусам из Царского Села на запряженных тройками каретах, что породило особую песню:

«Через полгода не боле

 На троечке лихой

Покатим в чисто поле

 Из корпуса в другой». 

26 августа 1841 года Н. Н. Обручев был переведен в 1-й кадетский корпус, 

К числу самых сильных мер воздействия относились красная и черная доски, на которые наносились фамилии успевающих и нерадивых воспитанников, причем черная доска была столь строгим наказанием, что фамилия провинившегося писалась не сразу, а по одной букве, в соответствии с очередным проступком.

Такой кадет обязательно должен был иметь ноги колесом (для чего в бане в металлическую шайку наливалась горячая вода, и старшие воспитанники сидели, обхватив ее ногами, — молодые кости искривлялись),  ходить по коридору сильно стуча каблуками, сильно отворачивать обшлага на рукавах, расстегивать нижнюю пуговицу куртки и, конечно, разговаривать басом, нюхать и курить табак.

Довольно плохо, судя по воспоминаниям, было поставлено преподавание в корпусе иностранных языков. Немцы и французы, преподававшие их, получили в корпусе прозвище барабанщиков: «... они так учили, что под их руководством забывали языки и кадеты, которые говорили на языках дома, до поступления в корпус».

«Военные науки у нас преподавались по особым программам; кадеты в 17-19 лет критиковали Наполеона I, восхищались Суворовым, Кутузовым и всеми русскими полководцами во все времена и войны. Эти же кадеты критиковали Вобана  и не находили ошибок в нашем укрепленном лагере на Дриссе, где некоторые люнеты были построены горжей  к неприятелю. Нам преподавали, что вооружение русских войск есть самое усовершенствованное во всем мире. Нам говорили, что обмундирование русского солдата приноровлено для похода под экватором и под полюсом, его серая шинель сохранит от солнцепека и согреет от мороза. Что же касается до снабжения армии и до устройства провиантской и комиссариатской частей, то тут настолько все предусмотрено, что солдат может обойти кругом земного шара и нигде не почувствует недостатка в пище, одежде и обуви», вспоминал один из одноклассников Обручева.

Директор академии, «невыносимо тяжелый для подчиненных» И. О. Сухозанет, был невежественным и грубым человеком, «любимое его выражение, употребляемое им в приказах и речах офицерам, было:

“Без науки побеждать можно, но без дисциплины никогда”». Другим известным выражением Сухозанета, характеризующим его отношение к образованию, было:

«Наука в военном деле не более как пуговица к мундиру: мундир без пуговицы нельзя надеть, но и пуговица еще не составляет всего мундира!»  

К 1 января 1853 г. общая численность армии составляла 27716 генералов и офицеров и 968382 нижних чинов. За год удалось увеличить численность резерва до 2780 генералов и офицеров и 980931 нижних чинов

Предполагалось, что солдат должен использовать пулю дважды

Русской армии с избытком хватало славы, но недостаток пороха, свинца, ружей и пр. был страшным и действовал гнетуще

Но союзники, в особенности Англия, не успели еще развернуть всех своих сил, как мы должны были уже сознать свое истощение

Воспитанные в традициях николаевской системы, многие наследники 1812 года привыкли гордиться военными победами, поэтому поражения в Крыму и сам факт возможного (!) нападения на Петербург потрясли мировоззрение целого поколения

штабс-капитан И. Ф. Савицкий вспоминал о том, как Обручев отреагировал на известие о смерти Николая I: «Безмерно обрадованный услышанной новостью, поспешил к своему коллеге капитану Обручеву (Обручев жил... в штабе гвардейского корпуса), чтобы сообщить новость. Нашел его спящим.

“Николай Николаевич! — начал будить его, — царь умер!”. — Обручев открыл глаза и удивленно уставился на меня, думая, по-видимому, что шучу, потом сел, что-то зажмурившись промычал и, наконец, протерев глаза спросил, не приснилась ли ему в самом деле услышанная весть о смерти императора?

“Правда, — отвечал я, — тело его бездыханное уже во власти тления”.

— Ух! Какая же гора с плеч свалилась, какой камень с души спал. Первый раз так легко дышится.

Позволь тебя поцеловать за такую приятную весть!

Ей, Василий Васильевич! — крикнул он вестового. Бутылку шампанского, надобно выпить за здравие смерти! — и через несколько минут хлопнула в потолок пробка, возвестив великую скорбь верноподданного». 

историк Н. К. Шильдер писал: «Неудачи Крымской войны вызвали убеждение, что нужно переделать в корне все военные учреждения императора Николая. Прежние требования и прежняя система обучения и военная организация империи навлекли на себя неудержимый поток самой беспощадной критики. Дух порицания овладел также и нашею военною интеллигенцией. Все с каким-то злорадством бросились на прошлое; военные порядки, укоренившиеся со времен Павла I и развитые до последней крайности императором Николаем, оказались действительно несостоятельными. Но легион реформаторов, явившийся России вслед за заключением мира, точно по мановению жезла ударился в противоположную крайность. Возмечтали сразу все переделать, перестроить на новых началах и совершенно забыли о старых фундаментах, крепко вросших в Русскую землю и русскую натуру...» 

Значительная часть военной элиты качнулась влево, например, такой стойкий в будущем консерватор, как М. И. Драгомиров (человек, очень близкий Обручеву), был в 50-е годы, по словам хорошо знавшего его М. И. Венюкова, «гегелист, герценист, атеист и политический либерал.

... вдруг под влиянием новых веяний академия совсем преобразилась; авторитет начальства был поколеблен, и руководителями молодых офицеров сделались люди вроде Сераковского, одного из главных руководителей польского восстания, который был впоследствии повешен Муравьевым в Вильно

бранил все, кричал, что “все глупо и нелепо, учитесь у нас, мы наставим вас и поведем по пути прогресса!”» 

Показательной для позиции журнала была первая статья в первом его номере (май 1858 г.), опубликованная без подписи, под названием «Взгляд на состояние русских войск в минувшую войну». Неизвестный автор подчеркнул невозможность победы России в войне со всей Европой, каковой, по его мнению, была Крымская война. По этой причине автор считал несостоятельными упреки критиков русской армии. Он обратил внимание на усилившуюся мощь нарезного стрелкового оружия и, в связи с этим, на значение одиночной подготовки солдата. Вся военная система прошлого царствования не подвергалась автором критике, но среди ее отрицательных свойств были названы стремление к излишнему лоску и отсутствие инициативы в армии

Известно, что долгие годы многие государственные деятели России мечтали остановить ее территориальное расширение, но логика ее восточных границ диктовала дальнейшее движение вперед. Даже Николай I завещал своему наследнику еще в 1835 году: «Не в новых завоеваниях, но в устройстве ея (России. — О. А.) областей отныне должна быть твоя забота».  Разумеется, Обручев не мог этого знать, но самая идея остановки расширения границ империи пронизывала все русское общество, доходя до Зимнего дворца. Крымская война усилила эти настроения

Армия должна быть сокращена, т. к. большая армия не предотвращает, а вызывает войну

Выводы, которые сделал Обручев из перечисленных условий, представляют собой как бы конспект будущих военных реформ и изменений в тактике боя пехоты (усвоенных, к сожалению, с большим опозданием): 1) армия и флот должны быть усилены созданием милиционных частей, ополчением, развитием торгового флота; 2) сроки службы должны быть сокращены, что гарантирует увеличение обученных кадров; 3) военная повинность должна стремиться к всесословности, чтобы возможно большее число «дозревших к службе людей»  получило бы военную подготовку

Призывной возраст, считает Обручев, начинается с 21 года, когда рекрут набирает должную физическую силу, но идеальный возраст для солдата действующей армии от 25 до 35 лет, лица старше 35 лет должны отчисляться в резерв, польза же от 45-летнего солдата, постоянно служившего в армии, невелика

Появившаяся на вооружении армий казенно-зарядная винтовка, которую по традиции еще называли штуцером, изменила не только значение легкой и линейной пехоты, но и пехоты как рода войск и артиллерии. Впервые легкое стрелковое оружие стало эффективнее артиллерии на ближних дистанциях. На расстоянии 250 шагов картечь действовала слабо, а штуцер давал 35% попаданий,  что и давало возможность рассеивать колонны и выводить из строя артиллерийскую прислугу. Эту тактику применяли русские егеря в борьбе с венгерской армией в 1849 г. Но, как это часто бывает, победа заслонила новую тенденцию, вспомнить ее пришлось уже в Крымскую войну. «Огонь цепей, делает вывод Обручев, — опасный для артиллерии, будет гибелен для сомкнутых частей, для кучек, для начальников. Рассыпной строй сделается в бою употребительнейшим, главным строем; следовательно, выгода усовершенствования будет на стороне того, чьи люди развитее, способнее к обучению, предприимчивее и обладают большею самостоятельностью, в цепи каждый стрелок предоставлен самому себе

Но рассыпной строй требовал увеличения офицерского корпуса, почти удвоиться должен был младший офицерский состав, ведь на роту в 250 человек полагался всего 1 офицер. Естественно, такую массу людей он мог вести только в колонне, и солдат не готовился к самостоятельным действиям (за исключением егерей). Обручев считал, что для рассыпного строя необходимо соотношение как минимум 1 офицер на 100-120 рядовых.  Для увеличения числа офицеров Обручев предлагал 2 пути, и если первый — расширение и улучшение системы специального образования для офицеров и их детей — не выходил за рамки привычных мер, то второй — улучшение положения унтер-офицеров, их образования и открытия для них перспективы производства в офицеры — не был традиционным и отторгался вплоть до чудовищных потерь кадровых офицеров в 1-й мировой войне

У англичан в Крыму, например, с сентября 1854 по сентябрь 1855 потери в связи с недостатками снабжения превысили боевые: убито и умерло от ран 239 офицеров и 3323 рядовых, а замерзло 2873 человека, умерло от холеры 35 офицеров и 4244 рядовых.  Потери от болезней с сентября по декабрь 1855 в английской армии составили 25 офицеров и 11425 рядовых.  Интенсивные действия командования, считает Обручев, буквально спасли английскую армию от вымирания. Французы экономили на помещениях для больных, и в результате тиф и холера убили каждого третьего из посланных Францией в Россию солдат

сторонники реформирования империи подозревались в либерализме как «справа», так и «слева». Впрочем, разница, конечно, была: правые упрекали за то, чего не было, левые верили в то, чего не могло быть. Одни не прощали реформаторов за слухи, другие за их необоснованность. Д. А. Милютин вспоминал о судьбе этих людей: «Репутация “красного” была непреодолимою преградою на служебном пути... Сколько других людей, дельных, даровитых, было таким же образом потеряно для службы». 

Именно в конце 50-х-начале 60-х гг. Обручев получил репутацию стойкого либерала, «красного», которая отразилась на его карьере. Уже в XX веке, с легкой руки М. К. Лемке, некритически воспринявшего слова А. А. Слепцова, эта репутация способствовала рождению легенды о близости Н. Н. Обручева к организации печатания номеров «Великорусса», о демонстративном отказе подавлять мятеж в Литве и т. д.

что во время своего пребывания в Лондоне в мае-августе 1861 года Обручев вступал в контакты с Герценом и Огаревым.

По возвращении в Петербург Обручев продолжил контакты с Чернышевским и Добролюбовым во время следствия по делу своего двоюродного брата. Вместе с Некрасовым и Чернышевским он подписал некролог Добролюбова. 

В городе вновь появились слухи, и не только об обыске, но даже о планируемом государственном перевороте, в который якобы был вовлечен Обручев

«... в 1862 году за политические преступления подверглись формальному следствию и суду до 130 офицеров, в том числе 4 штаб-офицера, 15 капитанов и штабс-капитанов и 111 младших чинов». 

Здоровье солдата, целость его физических сил, свежесть интеллектуальных его способностей. Человек, владеющий вполне своими силами, хотя бы был вооружен плохой гладкостволкой, все же будет опаснее солдата, не сохранившего сил для действия из своего штуцера, какой бы усовершенствованной системы он не был».

Норма боезапаса — 60 патронов — была принята во всех армиях Европы и просуществовала без изменений до конца XIX в., несмотря на увеличившуюся интенсивность огня и недостаточность 60 патронов для эффективного боя, продемонстрированную и франко-прусской 1870-1871, и русско-турецкой 1877-1878 гг. войнами.

то к 1863 г. на 3 поколения выпало как минимум 3 войны с Польшей, исключая восстание 1863 г. (1795, 1812, 1830-31). Жизнь Обручева началась в Варшаве в канун восстания 1830 г., в подавлении которого участвовали отец и дяди Обручева 

в «противоестественных и противогосударственных обществах» революционеров-демократов, описанных Достоевским в «Бесах», много говорили «... о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр»,  то их польские, французские и английские коллеги, поддерживаемые революционными демократами в эмиграции, мечтали о восстановлении Польши по Смоленск, о раздроблении России, о превращении ее в государство, подобное Китаю

Интересна оценка этих настроений, энная другим внимательным наблюдателем, также имевшим репутацию «красного», Н. А. Милютиным.

В своем письме брату из Парижа он писал: «Общественное мнение Европы нам враждебно, это факт; порывы его смутны, неясны, в практическом отношении большею частью нелепы; но они все (надо сознаться) направлены против абсолютизма. Тут важную, если не самую главную роль играет опасение той несокрушимой силы, которую может, в более или менее отдаленной будущности, представить Россия, обновленная, покойная, богатая и послушная одному (разр. Н. А. Милютина. — О. А.) направлению. Все, что может рисовать наше патриотическое воображение в минуту самого восторженного своего настроения, все это мерещится и Европе в виде страшного призрака. Чем более живу здесь, тем более в этом убеждаюсь». 

в начале восстания существовала и примиренческая позиция, сторонники которой рассматривали конфликт как прискорбное столкновение двух славянских народов. Повстанцам многое простили, даже попытку вырезать спящих солдат русских гарнизонов. В первой статье о мятеже М. Н. Катков призывал не мстить братьям после победы над ними.

Однако позиция Запада и наиболее радикально настроенной части восставших придали восстанию опасный характер политического и даже военного противостояния России и Европы. Ноты западных держав по польскому вопросу усилили эти настроения. Были ли они только эффектной демонстрацией или нет, современники не задумывались об этом. Они готовились  к войне, причем весьма серьезно, понимая мрачные перспективы такого развития событий. Д. А. Милютин писал, что война с коалицией европейских держав «... в эту эпоху была бы нам гибельна.

За первые полгода Военное министерство увеличило численность войск в Европейской России на 167 тыс. человек, и она достигла (не считая Кавказа) 690 тыс. чел. при 1026 ор., из них в Варшавском, Виленском и Киевском округах — 342 тыс. при 410 ор. 192 В августе численность войск в трех последних округах достигла 405 тыс. при 442 ор. 

С точки зрения гражданской юриспруденции, поляки были мятежниками, но в условиях военных правовых норм, регулировавших формы партизанской войны и методы борьбы с ней, больше всего раздражала партизанская тактика инсургентов, которая для офицеров почти граничила с бандитизмом. Не зря восстание 1830-1831 гг., которое было обычной войной полевых армий и осады крепостей, не вызвало такого ежедневного взаимного озлобления

Великий князь Николай Николаевич — командующий Дунайской армией, крайне негативно относился к Н. Н. Обручеву (и не только к нему), и в 1876, 1877 гг., когда предлагалась кандидатура Обручева на пост начальника штаба армии (в Ливадии в 1876 г.), начальника штаба Дунайского отряда (по предложению цесаревича в дек. 1877 г.), категорически воспротивился этому. Газенкампф так описывает аргументацию Великого князя: «Когда в 1863 году был объявлен поход 2-й гвардейской пехотной дивизии, то Обручев сложил с себя звание начальника штаба этой дивизии, открыто заявив, что не желает участвовать в братоубийственной войне, и перешел в Главный штаб, на должность управляющего делами Военно-ученого комитета. Хотя с тех пор много воды утекло и Обручев давно бросил свой ярый либерализм, но Великий князь ни простить, ни забыть этого не может. Он сам рассказывал мне (т. е. Газенкампфу. — О. А.) эту историю, о которой я, будучи в 1863 году молодым офицером, и не подозревал» (выделено мной. — О. А.). 

. 25 дек. 1877 г. он повторил свои обвинения Обручева в телеграмме на имя Александра II, правда, в несколько измененной форме: «будучи начальником штаба 2-й гвардейской дивизии, демонстративно отчислился от должности, не желая идти на “братоубийственную войну” русских с поляками

т. к. биографии Обручева нет, то вехами его развития могут служить статьи из энциклопедий, в которых Обручев постепенно вырос из сподвижника Чернышевского до руководителя военной организации «Земля и воля» 60-х гг

для офицера XIX в. партизанский отряд — это часть регулярной армии, выполняющая диверсионные или какие-то другие задания в тылу противника в форме своей армии, т. е. на законных (для XIX века) основаниях: «Партизанская война представляет самостоятельные действия выделенных армией отрядов, прервавших с ней связь, хотя бы и временно, преимуще ственно в тылу». (ВЭ. Т. 17. Пгр., 1914. С. 308.)

Армии, основанные на профессиональном принципе, в том числе и русская армия, не нуждались в сложном механизме предварительного планирования войны и управления боевыми действиями по причине малочисленности войск, задействованных на поле боя.

Полевая армия в 100-120 тысяч человек была скорее исключением, чем правилом

В поле выводились не столь многочисленные подразделения, да и те часто действовали раздельно. В Семилетнюю войну полевые армии не превышали численности в 60-70 тыс. чел

Одним из первых актов революционного правительства был декрет о пополнении армии только добровольцами (1789 г.). Однако в 1792 г. было собрано только 83 тыс. волонтеров. Войны с коалициями, окружавшими Францию, покончили с прекраснодушным подходом к делу обороны страны, и уж тем более к делу ее агрессии. В 1793 году был объявлен рекрутский набор на 300 тыс. чел., а потом массовая мобилизация (Levee en masse) всех граждан, годных к несению воинской службы в возрасте от 18 до 25 лет.

К 1794 году французская армия достигла невиданной в то время цифры в 750 тыс. чел.! В 1798 году под названием конскрипции во Франции фактически была введена всеобщая воинская повинность. С 1792 по 1815 год на службу было призвано 4 400 000 чел. (!), причем в течение 14,5 месяцев в 1812—1813 гг. было призвано 1 237 000 чел. 3 Соседние страны, пострадавшие от французской агрессии, вынуждены были частично заимствовать принцип организации противника (в частности, Пруссия, в меньшей степени — Австрия) или наращивать численность армии более привычным путем (Россия). Армия в 100-150 тысяч человек становится теперь правилом. Управление войсками значительно усложнилось

Бертье был в сущности не кем иным, как начальником связи у Наполеона, но отнюдь не начальником штаба, ни даже начальником оперативного управления».  Тем не менее, Наполеон оказался не в состоянии справиться с управлением армии в одиночку ни под Лейпцигом, где «битва народов» фактически распалась на ряд самостоятельных сражений, ни под Ватерлоо, где отсутствие Бертье привело к известным последствиям.

Идя по пути наращивания количественных показателей: количества штыков, сабель, унифицируя и наращивая артиллерию (вспомним высказывание Наполеона: «Войну выигрывают большие батальоны»), современники столкнулись с ситуацией, когда успех обеспечивали уже не количественные, а качественные показатели. Превосходство в организации управления в войне XIX века становится более важным, чем численное превосходство. Перед франко-прусской войной обе стороны имели примерное равенство военных потенциалов, однако превосходство немцев в организации позволило им выставить в 1870 г. 461 тыс. чел. против 267 тыс. французов. В феврале 1871 Франция выставила около 700 тыс. импровизированных войск, немцы же — 936 тыс. прекрасно подготовленных и экипированных бойцов под руководством лучшей военной системы 

принцип, сформулированный позже Гельмутом фон Мольтке: «Идти порознь, драться вместе», чтобы быть сильнее в нужный момент в нужном месте. Без отлаженного штаба достичь этого невозможно. С развитием сети железных дорог, введением всеобщей воинской повинности возросло значение взаимосвязанных плана мобилизационного и плана боевых действий, а следовательно, и тех армейских институтов, где эти планы разрабатывались. ГШ можно уподобить рулевому управлению судном: чем крупнее водоизмещение и больше скорость, тем сложнее система управления кораблем. В посленаполеоновскую эпоху в европейских странах произошел откат в процессе становления этого учреждения.

К. Клаузевиц вспоминал о невысоком профессиональном уровне генерал-квартирмейстера русской армии в начале войны 1812 года генерала Мухина: «Назначен он был на эту должность лишь потому, что он выделялся искусством съемки местности и черчения карт. В армиях, еще отсталых в отношении образования, эта специальность обычно почитается воплощением всей военной науки». 

результат опыта Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, в ходе которых командование русской армии столкнулось с проблемами, уровень которых далеко превосходил по сложности наследие XVIII века. Численность армии в царствование Александра I выросла в 3 раза, достигнув 924 тыс. чел. С 1815 года введен пост начальника Главного штаба Его Величества, которому подчинялся военный министр.

В 1828 году при назначении И. И. Дибича Главнокомандующим армией на Балканском театре военных действий граф Чернышев должен был исполнять обязанности и военного министра, и начальника Главного штаба Его Величества, а в 1832 году последняя должность была упразднена. В том же году по предложению генерала Жомини была основана Академия Генерального штаба

Но Милютин, сумевший похоронить проекты своего бывшего командира, усвоил вместе с тем, на мой взгляд, крайне отрицательное отношение к самой идее создания ГШ. Д. А. Милютин педантично подходил к малейшим попыткам ослабить свое единовластие в министерстве, отказавшись даже от должности товарища военного министра. 

Люди же способные, как, например, Обручев — фактический помощник министра, занимали крайне скромное официальное положение». 

Милютин был человеком-машиной. Его блестящий деспотический ум тяготел к схемам, покушение на которые он не прощал никому. Его стремление окружать себя посредственными исполнителями своей воли граничило с мизантропией

еще одна интересная характеристика Милютина: «Ему нужны были такие сотрудники, которые вполне подчинялись ему, которых он мог поработить. Он не в состоянии был оценить талант, да и зачем таланты, когда требовалось только точное исполнение его воли?

Характерно, что ни Швеция, ни Пруссия, ни Австрия при разработке плана военно-исторических работ не попали в сферу внимания офицеров комитета.

Чем дальше была Крымская война, тем быстрее забывались ее уроки. Опыт боев на Кавказе и в Туркестане, в которых победа прежде всего достигалась за счет преимущества в стрелковом оружии, не учитывался при подготовке к «настоящей» войне, а в Европе французы, немцы и австрийцы по-прежнему верили в штыки в атаку сомкнутым строем. Казалось, практика большой европейской войны возвращается «на круги своя», к началу XIX века. Сомкнутые массы французской(в 1859 г.) и прусской (в 1866 г.) пехоты дважды за десятилетие после Парижского мира (1856 г.) штыковыми атаками сокрушали австрийцев

так изложил свое кредо решительных штыковых атак и побед, за ними следующих: «Эти вещи удаются просто: посланные в атаку части, в случае неудачи, посылаются вновь и посылаются до тех пор, пока не дадут полного успеха». Таковым было настроение времени

«В Черном море, напротив (т. е. в отличие от Балтики. — О. А.), действия возможны круглый год; борьба может тянуться долго, не прерываемая ни льдами, ни зимой, тянуться настолько, насколько нужно, чтобы дать противнику надежду поставить Россию в затруднительное положение и достигнуть тем шансов на мир. Война может начаться одновременно и на Балтийском, и на Черном море; но силою самих географических условий она должна будет преимущественно сосредоточиться в последнем, представляющем большие выгоды для морских действий

Автор детально рассматривает историю и причины финансового кризиса в России, влияние внешнего фактора и, наконец, пути выхода из сложившейся ситуации. Обручев энергично полемизирует с позицией финансового ведомства. История русских финансов, считает он, по целому ряду причин является историей финансового кризиса, который начался задолго до окончания Крымской войны: «... все ее (России. — О. А.) государственное существование, вплоть до настоящего царствования (выделено Обручевым. — О. А.), было непрерывным экономическим и финансовым кризисом, и что то, что она ныне испытывает, есть не более как расплата за вековое (выделено Обручевым. — О. А.) прошедшее, расплата необходимая для вступления в новую жизнь».  Если сущность всякого кризиса, финансового и экономического, заключается в недостатке средств к удовлетворению потребностей, то Россия, рассуждает автор, не выходила из этого состояния с тех пор, как она стала участвовать в европейском политическом концерте, т. е. с царствования Петра I.

У России не было выбора, ей приходилось бороться не просто за могущество, а за самую жизнь свою, подчеркивает Обручев: «Чем энергичнее боролась Россия за упрочение своего политического существования, тем шире приходилось ей прибегать к долгам».

 мы высоко ценим те жертвы, которые приносила Россия для своего политического могущества. Без него не пользовались мы и тем, что имеем, едва ли ушли бы в культуре далее Бухары и Коканда, а в политических воззрениях далее какого-нибудь Липпе-Детмольда. Самое слово Россия звучало бы для Европы совершенно тем же значением, как Черемисия, Мордва, много-много древняя Московия; в общем же мировом говоре оно уже ничем бы не звучало».  Значит, быть мощной империей или прекратить политическое существование — вот выбор путей России. При Петре I Россия предпочла бытие небытию. В условиях ограниченного оборотного капитала, недостатка звонкой монеты, «живых» денег, это означало мобилизацию живой силы: «Нужен царю дворец — он сам берет топор и рубит себе дворец. Нужна регулярная армия — всех обязывает военною службою, всех обязывает кормить, одевать, помещать, передвигать войска, частью деньгами, но преимущественно натурою (выделено Обручевым. — О. А.)». Примерно такая же система продолжалась вплоть до царствования Екатерины II, при которой государство изыскало новую форму мобилизации ресурсов — кредит, каковой представили ассигнации. «Ассигнации служили для России первым наглядным, числовым испытанием соразмерности ее потребностей с развитием внутренних ее средств. Государство стало отказываться от умножения (выделено Обручевым. — О. А.) насильственных бесплатных услуг и в тех случаях, когда не находило денег для покрытия своих потребностей, стало выдавать за доставленные ему предметы или услуги расписки, гарантировавшие расписковладельцам вознаграждение соответственными же предметами или услугами». 

поколение екатерининских политиков тоже жило в долг, увеличивая количество ассигнаций: «Потому-то к концу царствования Екатерины, при общей сумме ассигнаций в 157 млн. рублей, каждый ассигнационный рубль упал на 68,5 коп. сер.».  Преемники Екатерины тоже не имели выбора — им навязали войну с целой Европой, явно превышающую средства России, в результате к концу царствования Александра I количество ассигнаций выросло до 630 млн. рублей, а ассигнационный рубль упал до 25 коп. сер. Николай I унаследовал долг в 182 млн. руб. сер., не считая банковских обязательств по ассигнациям. С 1825 по 1856 год Россия, списывая старые долги, вынуждена была делать новые, и к окончанию Крымской войны общий долг страны составлял уже 1,5 млрд. руб. сер.  Причина этому — отсталость, коренящаяся, по мнению Обручева, в крепостном праве, отмена которого есть центральное событие и в финансовой истории России. «Жертвы за освобождение крестьян были нашею главною капитальною расплатою по старому долгу; перед ними все остальное бледнеет, тем не менее и другие, меньшие расплаты дали все же сильно себя почувствовать».  Реформа вызвала к жизни другие преобразования, и российский бюджет вновь стал фатально дефицитен. Выйти из дефицита правительство может лишь совокупно развивая всю массу населения. «Государство заимствует силу у единиц общества только для того, чтобы в измененном виде возвращать им ее обратно. И если оно им ее не возвращает, общество необходимо слабеет, приходит в упадок и своим бессилием начинает компрометировать самое существование государства».  Следовательно, считает Обручев, государство, гарантируя свободу внешнюю, национальную безопасность, должно обеспечить другую свободу — развития благосостояния людей. Реформа вывела Россию на этот путь. Но в чем смысл этих реформ? «Хотим мы догнать Европу, а главное, устоять против нее: нам нельзя медлить на этом пути, а тем более с него сворачивать».  Европа опять быстро обгоняет Россию. «Как было бы ныне немыслимо выставлять против европейских армий отдельные дворянские дружины с толпой безоружных челядинцев, так же немыслимо тягаться и с настоящей европейской производительностью, выставляя против нее лишь отдельные богатые имения, за которыми следуют избы в развалинах...»  Правительство должно стремиться к процветающей общине, которую Обручев считает основной экономической единицей страны: «... весь наш экономический и финансовый вопрос сводится  к тому, как добиться, чтобы у нашего мужика стали являться избытки, чтоб из простой рабочей силы, едва поддерживающейся кормом, он обратился наконец в полного человека с непрерывно возрастающими потребностями и средствами к их удовлетворению

«Недостаточно не желать (выделено Обручевым. — О. А.) войны, надо, чтобы это желание уважалось другими. А для этого первое условие — сделаться сильными, не многочисленною только армиею, которую мы уже имеем, а собственным, внутренним развитием народа, основанным на знании, дружбе и единении». 

Россия, опирающаяся на Азию, представляется по отношению к Европе величайшим государством, неуязвимым ни с тыла, ни с флангов, но удободоступным, однако, с запада, где Балтийское и Черноморское прибрежья открыты нападению неприятельских флотов и десантов, а центр, от Полангена до Траянова Вала — вторжению сухопутных армий». 

Зайончковский отмечает два существенных недостатка записки: 1) в записке исключалась возможность движения противника вглубь России на главном ТВД и в силу этого игнорировались какие-либо действия для того, чтобы сделать это вторжение невозможным; 2) недооценка опасности нападения с Юга, которая была реальной ввиду действий Англии.

предлагаемая Обручевым система — крепости для прикрытия мобилизации  и кавалерия по границам, укомплектованная по штатам военного времени,  — как раз и должна была исключить возможность проигрыша большого пограничного сражения и глубокого проникновения противника вглубь территории России.

и инструктору артиллерии дунайского лагеря Решид-паше (бывший прусский генерал Штрекер, который был, по словам Обручева, весьма полезен и гостеприимен с русскими)

в Турции строятся железные дороги, но они не станут стратегическими путями, годными для быстрой переброски крупных масс войск, т. к. они «строятся европейской спекуляцией и эксплуатируются европейским сбродом, напоминающим Вавилонское столпотворение»; 

Обручев писал: «Заимствовав от европейцев оружие и устав, турки остались чужды их смыслу. С новым оружием они отбивают по-старому темпы (выделено Обручевым. — О. А.) ружейных приемов, сохраняют неповоротливый линейный строй, еле двигающийся даже по ровному месту, производят стрельбу непременно под музыку, а о рассыпном действии и не думают».  Иначе говоря, турецкая армия, по оценке Обручева, не в состоянии проводить эффективное наступление

Европа проникает вглубь державы Османов, прежде всего экономически, но и культурно. У России же, полагал Обручев, до недавнего времени было только одно верное средство — религия. Но православие расколото греко-болгарским конфликтом, который несет, таким образом, опасность потери влияния. Обручев отмечает, что чем слабее будет Турция, тем непримиримее будет к России ее новый враг — Греция: «Греки видят падение Турции и уже претендуют на нее как на законное свое наследие. Чем вероятнее исход турецкого господства на Балканском полуострове, тем враждебнее относятся греки и к нам, и к болгарам, стоящим на пути их будущей политической роли. Не следует обманывать себя, чтоб здесь было возможно какое-либо примирение».  Следовательно, Россия должна проводить последовательную политику поддержки болгар в противовес грекам, ибо развитие болгар будет залогом охраны интересов России в будущем, а возвышение Греции гораздо опаснее для этих интересов, чем даже усиление Турции. 

 предлагая, таким образом, опираться не на «неблагодарных греков», а на «признательных» России болгар.

Главный вопрос при любой войне России с Германией, а тем более с Германией и Австро-Венгрией, по мнению Обручева, связан с проблемой Польши: следует ли удерживать царство Польское или же необходимо начинать оборону на Немане и Буге

все выгоды этого отступления перекрываются одним существенным недостатком — потерей царства Польского, что, по мысли Обручева, равноценно потере целой кампании, а это совершенно недопустимо. «Во всех столкновениях России с западными соседями отделение от нее царства Польского и ближайших к нему ополяченных областей будет составлять первую, главнейшую и, может быть, даже единственную цель войны.

История уже достаточно убедила Европу, что Россию нельзя одолеть простым походом к Москве и Петербургу. Победить наше громадное государство можно только долгой борьбой с постепенным охватом нашей территории с возможным сокращением и истощением наших средств

Вывод один: необходимо создать прочное военное положение в Польше, которое было бы гарантией как против удара внешнего противника, так и против возможных колебанийпольского населения. Такой гарантией может быть укрепление треугольника Новогеоргиевск-Варшава-Сероцк, так как: а) это географический центр русской Польши; б) здесь находятся ключи к контролю над реками Висла, Буг, Нарев и важнейшими дорогами;

в) здесь административно-культурный центр царства Польского.

Николай Николаевич еще в 1874 году пришел к мнению, что политика Германии в Европе приведет к общеевропейской войне, 

«Он (Александр II. — О. А.) был человеком школы Николая Павловича, но коренные его душевные свойства были им унаследованы не от отца, а от матери. Душевно он гораздо больше Гогенцоллерн, чем правнук Екатерины II, внук Фридриха Вильгельма III, племянник Вильгельма I, сын принцессы Шарлотты, отпрыск гогенцоллеристских поздних поколений, не талантливых, скорее даже ограниченных, но достаточно толковых и гибких, умевших идти с веком, без творчества, но и без донкихотства, всегда готовых самоограничиваться и склоняться одинаково перед сильными фактами и перед сильными людьми, подчиняясь им с достоинством, но и без крикливого протеста, поколений Иены и Ватерлоо, Ольмюца и Садовой, Штейна и Бисмарка», — таким, по мнению историка Б. Э. Нольде, был Александр Николаевич.

«Я докладывал, — писал он, — сразу по вступлении в должность (посла. О. А.), что в Санкт-Петербурге я не обнаружил не только партии войны, но и ни одного государственного деятеля и генерала, который хотел бы войны».  Эта запись относится к началу марта 1876 года

25 марта 1876 г. Милютин пишет в своем дневнике: «... едва я завел об этом речь, полагая представить государю записку Обручева для прочтения, Его Величество прервал меня приблизительно такими словами: “Могу тебе сказать только одно — что я признаю войну в близком будущем невозможной и совершенно уверен, что мы избегнем ее”».

«Для одержимого бесом братушколюбия, как я, — вспоминал кн. В. П. Мещерский, — события в Европе, создавшиеся при участии нашей дипломатии, казались до такой степени в разладе с тогдашним чисто воинственным настроением в России, что я готов был в эти минуты объявить врагом России всякого, кто не хотел, как я, и войны, и освобождения всех славян, и заодно взятия Константинополя». 

Вера официальной России в то, что открытого вмешательства удастся избежать, была столь же сильной, как и вера повстанцев и добровольцев в то, что оно неизбежно. Неофициальная Россия в большей части разделяла второе убеждение.

Границы страны, которую необходимо освободить, Обручев обрисовал в рамках устоявшейся в России историко-географической традиции: «Эта страна громадна; она заключает в себе три части: Придунайскую Болгарию с Рущуком и Трновом, Забалканскую с Софиею и Македонскую с Монастырем (или Битолем)».  Для достижения главной политической цели войны, по мнению Обручева, необходимо не вытеснять турок из разных областей Болгарии, а двигаться к Адрианополю и долине р. Марица. Кроме того, «... надо быть готовым (выделено Обручевым. — О. А.) и к следующей, еще более энергичной мере побуждения турок, т е. к удару на самый Константинополь». Обручев считал, что война, которую следует вести самым решительным образом, все равно приведет к противостоянию и даже к столкновению России и Англии у проливов. «Как ни грозно это столкновение, но таков естественный ход событий, надо его предвидеть и быть к нему готовым. Нам во всяком случае не избегнуть столкновения с Англией, и лучше встретить ее в Константинополе, чем биться с нею у наших берегов. Если счастье noблагоприятствует нам взять Константинополь, тогда раз навсегда отделаемся и от Турции, и от Англии. Было бы большой ошибкой излишне опасаться брать Константинополь и заранее налагать пределы развитию успехов армии». 

Для достижения успеха Обручев считал крайне важным избежать прошлых ошибок русской армии в русско-турецких войнах на Балканах: 1) крепостной войны, 2) медленной переправы через Дунай, для чего необходимо сосредоточить в действующей армии средства, достаточные для блокирования действий турецкой броненосной флотилии: «... мы должны перейти Дунай, так сказать, мгновенно, затем разом очутиться за Балканами, а из укрепленных пунктов брать только то, что безусловно необходимо для ограждения нашего тыла».  На форсирование Дуная Обручев планировал потратить всего три дня этого вполне достаточно, чтобы перебросить крупные силы на турецкий берег, но совершенно недостаточно для нейтрализации турецких кораблей

Качественно новым был выбор основного операционного пути русской армии. В предыдущих войнах он пролегал через низовья Дуная — Добруджу, с ее нездоровым климатом и турецкими крепостями. Теперь ситуация изменилась. Обручев писал: «У нас нет флота, море в чужих руках, чем мы далее от него, тем безопаснее; приморская часть Болгарии (за исключением Бабадага, вся Добруджа и вся возвышенность Странжеи) крайне скудна всеми средствами и даже водой; местность, хотя и не представляет больших гор, но зато в высшей степени пересечена, наконец, здесь мы натыкаемся на самую сильную турецкую позицию с тремя крепостями: Силистрией, Шумлой, Варной, — и с преобладающим турецким, а частью и черкесским населением, способным к упорной обороне». В связи с этим низовье Дуная Обручев предлагал превратить во второстепенное направление, прикрывающее фланг основной армии, движение которой будет развиваться от района Систово-Рущук до Балкан и через Казанлык-Сливно до Адрианополя. Это и был кратчайший путь к турецкой столице, причем, непосредственно через турецкую территорию — менее 600 км. Лучшее время года для наступления русской армии определялось состоянием турецких дорог, качество которых было крайне низким, а также возможностью перехода Балкан. Несколько позже Обручев вместе с полковником Ф. А. Фельдманом и Г. И. Бобриковым подготовит стратегический очерк Балкан, где это время было ограничено июлем, августом, сентябрем и частью октября.  Интересно, что в декабре, январе и феврале авторы считали абсолютно невозможным переход Балкан большими массами войск. 

Этот план войны, который следует признать черновым, внешне кажется неубедительным. Однако нельзя забывать, что в 1876 году турецкая армия в целом еще не была отмобилизована, численность турецких войск на Дунае была незначительной, гарнизоны крепостей не укомплектованы, а основные, наиболее боеспособные силы турок задействованы против Сербии и Черногории. Первый план Обручева строился на выигрыше во времени, и реально осенью 1876 года Россия еще обладала им. 

.На другой день собрались у государя: наследник, Горчаков, Милютин, Адлерберг, Игнатьев и я. Записку мою, как оказалось, читал один наследник. Государь сказал, что записка произвела на него самое грустное впечатление, что я порицаю все реформы его царствования, доказывая, что эти реформы ослабили Россию; что я вовсе не указываю на средства для ведения войны и предлагаю унизить Россию

По словам Н. К. Гирса, Александр II был настолько возмущен запиской министра финансов, что швырнул «эту записку через стол Рейтерну, говоря, что теперь нужны не записки, а дела. По возвращении из Ливадии Рейтерн приехал к Гирсу и сказал ему: “А 1’exception d’Adlerberg ils sont fous la-bas” (За исключением Адлерберга они там все сошли с ума)». По мнению Рейтерна, именно в Ливадии было принято решение не только о мобилизации, но и о московской речи. После этого Александр II уже не мог отступать.

На переговорах с Австрией основными были два вопроса: 1) о дружественном нейтралитете Австро-Венгрии, о конкретных формах этого нейтралитета; 2) о территориальном урегулировании на Балканах после войны с Турцией

Русские военные требовали от Вены права на эксплуатацию австрийских железных дорог в Галиции на время русско-турецкой войны. Андраши, министр иностранных дел Австро-Венгрии, соглашался на содействие Австро-Венгерского правительства в вопросе об организации «санитарных учреждений» России на австрийских железных дорогах, на принятие и транспортировку русских раненых, но возражал против транзита через свою территорию русских военных грузов.

недостаточность единственной железнодорожной линии, связующей Россию и Румынию, заставляет Петербург просить о возможности использовать часть австрийских железных дорог в качестве вспомогательных коммуникаций, не требуя активной опеки Вены над русскими контрактами с австрийскими частными компаниями.

1 ноября последовало Высочайшее повеление о частичной мобилизации русской армии. Горчаков в циркулярной депеше представителям России при иностранных державах в тот же день вынужден был почти дословно повторить слова Александра II, к которым постоянно будут обращаться Милютин и Обручев, признававшие войну нежелательной, но возможной

после частичной мобилизации русской армии Александру II лавирующая позиция МИДа все больше стала казаться несовместимой с честью России

Рейтерн был прав, говоря о том, что московская речь стала моральным обязательством Александра II: «Ее я считаю роковою (для мира. — О. А.) потому, что она связала государя как бы вопросом чести, как он выражался впоследствии, когда уже наступило в нем отрезвление после Ливадского упоения. Отрезвление началось чуть ли не в Москве». 

Основные положения этой части записки таковы:

1) Россия экономически к войне не готова, реформы еще не закончены. «Война в подобных обстоятельствах была бы поистине для нас бедствием». 2) «У нас нет ни одного союзника, на помощь которого мы могли бы безусловно рассчитывать. Австрия ведет двойную, даже тройную игру и с трудом удерживает мадьяр, которые ищут решительного с ней разрыва. Германия покровительствует всем видам Австрии и не решается оказать нам сколько-нибудь энергическую поддержку. Италия же и Франция не могут входить с нами ни в какую интимную связь, пока мы отдалены от них призраком союза трех императоров». «Даже при благоприятных обстоятельствах Россия может оказаться вполне уединенной; при неблагоприятных же — она может подвергнуться ударам громадной европейской коалиции». Следовательно, войны следует избежать, что и делала российская дипломатия весь 1876 год, следуя предначертанию императора. Но «исход Константинопольской конференции положительно указал, что совокупное материальное воздействие Европы на Турцию немыслимо, что пассивное европейское согласие готово принести судьбу балканских христиан в жертву турецкому варварству, наконец, что Европа из зависти к нам готова поступиться даже собственным достоинством, в полном убеждении, что всякий успех, всякое возвышение Порты есть прежде всего удар нам, нашей традиционной политике

Александр II неоднократно повторял, что больше всего упрекает себя за проигранную Крымскую войну, поражение в которой омрачило начало его царствования, и на него должны были подействовать слова: «Подобный роспуск армии, без всяких достигнутых результатов, почти соответствовал бы второй проигранной Крымской кампании...» 

«Нам нужен мир, но мир не во что бы то ни стало, а мир почетный (выделено Обручевым. — О. А), хотя бы его и пришлось добывать войной».

Как ни страшна война, но теперь есть еще шансы привести ее довольно скоро  к желаемому результату

«Союз трех императоров, по крайней мере, на первое время, может обеспечить наш тыл; Франция и Италия склонны воздержаться от прямого участия; даже сама Англия торжественно заявила, что не намерена действовать ни против, ни за 

«Вот в чем состояла сущность моей записки: как ни бедственна война для России, однако ж избегнуть ее можно не иначе как достигнув мира почетного; распустить наши войска прежде, чем добьемся такого мира, мы не можем; а добиться такового можем, только подняв голос и опираясь на нашу военную силу

Россия, по его мнению, может пойти на подобный шаг, только если: 1) Турция, после скорейшего заключения мира с Сербией и Черногорией, немедленно демобилизует армию и разоружит флот. Это дало бы возможность и России разоружиться, не теряя достоинства; 2) турки пойдут на увеличение личного состава русских консульств в Болгарии, которые вместе с приданной им консульской полицией должны были заменить собой «предполагавшиеся международные консульские комиссии».

Кроме того, для действительного контроля за проведением реформ Обручев предлагает значительно расширить количество консульств и агентств и к имеющимся десяти: в Рущуке, Тульче, Адрианополе, Витоле, Салониках, Филиппополе, Ковале, Родосто, Варне и Кюстенджи, добавить консульства в Шумле, Силистрии, Никополе, Видине, Софии, Нише, Призрене, Пристине, Ускюбе и Сересе, т. е. покрыть ими практически всю этническую Болгарию. «Если к ним придать достаточную полицию (из местных удальцов, болгар, арнаутов, черногорцев etc), то у консулов явятся все средства для деятельного наблюдения за страною». 

«Наконец, торжественная присылка к нам почетного посла (но не иначе как уже после демобилизации турецкой армии) с заявлением о всем, что сделано Портою для христиан, с заверением дружественных чувств ит. д., могла бы также служить к увеличению видимых (и очень обязательных для азиатов) признаков почетного для нас мира». 

Вопрос о назначении христианских губернаторов Обручев предлагал решить с помощью раздела «сфер влияния» с Австро-Венгрией: «... губернаторы для двух болгарских вилайетов могли бы быть назначены преимущественно с нашего одобрения, для Боснии же и Герцеговины — с одобрения Австрии». 

«Наконец, — пишет Обручев, — дипломаты могут спросить: какой же срок дать Турции для приведения программы в исполнение? Всего бы лучше не давать ей никакого срока, а требовать исполнения всех пунктов немедленно»

Борьбу за понимание Александром II чести и достоинства России выиграли военные уже тогда, когда Милютин провозгласил: «Вера в святость слова царя не должна ничем помрачиться

В течение зимы турки успели значительно развить свои силы, стянули все что можно на Дунайский театр, увеличили число судов на Дунае, усовершенствовали крепости, дополнили их вооружение. Вместе с тем пыл в славянах ослабел, сербы совершенно сошли с поля, а румыны, рвавшиеся осенью идти в авангарде нашей армии, чуть что не отказываются от всякого участия в войне». 

«Овладение в военном смысле Константинополем и Босфором составляет... безусловную необходимость». Обручев предостерегал от остановки перед городом и предлагал исключить всякое влияние МИДа на ход военных действий, предсказывая, что единственным результатом уступок будет захват Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. 

Константинополь был прикрыт Дунаем, Балканами, наконец, турецкими крепостями и армией. В случае поддержки англичан, писал Николай Николаевич, «... столица Востока может превратиться в такую твердыню, о которую, как и о Севастополь, могут разбиться усилия даже самой могущественной армии*.  Однако «до настоящей минуты Константинополь стоит еще открытый, беззащитный». Для создания обороны туркам и англичанам потребуются значительные силы и время, которого у них нет. Обручев считал, основываясь на донесениях русского военного агента в Англии, что на подготовку экспедиционной армии в 50 60 тысяч человек Лондону потребуется 13-14 недель, а на подготовку константинопольской позиции еще 8-10 недель.  А ведь армию эту надо еще перебросить морем, огибая Европу. Была, правда, и англо-индийская армия, но ее мобилизационные возможности были невелики. В 1877 году англичане смогли перебросить на Мальту из Индии только 5000 морских пехотинцев. 

Следует признать, что задача — осуществить марш в 500 верст  к Константинополю за 4-5 недель — для таких сил была выполнимой. Не был высок и среднесуточный темп наступления — 15-20 верст в сутки при решительном превосходстве в силах на основном направлении удара, которое, кстати, пролегало через зону сплошного болгарского, а следовательно, дружески настроенного к нам населения. Последующие события доказали, что даже 12-тысячный отряд И. В. Гурко сумел достичь здесь значительного успеха, не развившегося в победу исключительно из-за его малочисленности.

Таким образом, Обручев предлагал по форсированию Дуная развернуть 2-ю армию в стратегический «веер», нанося дробящие удары по отдельным отрядам противника, лишая турок возможности маневра этими силами с целью исправления ошибок в предвоенном развертывании армии и занятия угрожающей флангам 1-й армии позиции. Хочется отметить, что Обручев предлагал сосредоточить на Видинском направлении, т. е. против войск Осман-паши и Никополя, силы, примерно в 1,5 раза превосходящие те, которые были туда реально направлены. Это превосходство могло сыграть решающую роль, не допустив прихода в Плевну Осман-паши (как известно, русские войска опоздали к городу на несколько часов, ген. Н. П. Криденер — нач. Западного отряда — не мог позволить себе одновременно и штурм Никополя, и движение  к Плевне), армия реально могла избежать создания критической ситуации на своем правом фланге. Фланговый удар был поставлен во главу угла плана действий для 2-й армии: «... мы будем бить оборонительную линию турок во фланг, последовательно напирая на нее достаточной (если не главной) массой наших сил...» 

Большинство историков высоко оценивают план Обручева. При этом они отмечают, что «оригинальность плана предполагала настойчивость и высокое мастерство реализации»,  чего не хватало военачальникам русской армии

В начале русско-турецкой войны мобилизационные возможности русской армии были далеко не исчерпаны, что позволило к началу 1878 г. удвоить списочный состав армии (от уровня ноября 1876 г.) с 722 тыс. до 1.511 тыс., а состав полевых войск в 1,5 раза, т. е. более чем на 300 тыс.

Тем не менее план Обручева был подвергнут столь существенной корректировке в вопросах о дислокации войск и их численности, что от него остались лишь контуры. Как и почему это произошло?

Во-первых, сказывалось отсутствие Генерального штаба как учреждения, решения которого в вопросе военного планирования были бы независимы от военной администрации, которое юридически имело бы относительно самостоятельный статус в системе военного управления. Военно-ученый комитет оставался совещательным органом, его разработки не были обязательными.

ВУК вел работу, сходную с учреждением Мольтке, но не имел таких же прав. Был ли Обручев «русским Мольтке» (как его с восхищением называли поклонники и с язвительностью противники) или нет, официальное его положение, в отличие от Мольтке, не делало план Николая Николаевича обязательным для исполнения.

Во-вторых, корректировать план Обручева могли император, военный министр, Вел. кн. Николай Николаевич-ст. и ген. Непокойчицкий. Все эти четыре человека оказались в большей или меньшей степени пленниками традиции русско-турецких войн, приковывавшей их внимание к низовьям Дуная, к т. н. четырехугольнику крепостей Силистрия-Рущук-Шумла-Варна.

Докладывая Александру II о подготовке к боевым действиям, Д. А. Милютин указывал, что сосредоточение русских войск в Бессарабии окончилось через 6 недель после указа о мобилизации -— 1 ноября 1876 года. 

Традиционные взгляды на театр военных действий усиливали диспропорциональное распределение сил Дунайской армии. Ее боевая ударная сила слабела справа налево по линии Запад—Восток. Слишком сильный левый фланг, слишком ослабленные маневренные отряды, почти нет резервов. В результате слабый правый фланг русской армии не смог выполнить поставленную перед ним задачу. 9-й корпус взял Никополь, но не помешал Осман-паше занять Плевну.

ввиду негативного отношения Главнокомандующего к Обручеву генерал не вошел в полевой штаб Балканской армии. Великий князь заявил, что вообще не хочет иметь Обручева в армии ни на какой должности

Обручев предупреждал, что благоприятный момент во многом был упущен, и России угрожает затяжная война, которую по многим причинам следует избежать. Планируемая война «должна быть кончена в одну кампанию (выделено Обручевым. О. А.), ибо на вторую кампанию у нас не будет средств, тем более, что нам придется тогда бороться уже не с одною Турциею, а со всеми теми, кто только и ждет нашего истощения». 

«Турки действуют тремя армиями, и у нас их должно быть три» (выделено мной. — О. А.)150 1) Западная, для действий против Осман-паши, состоящая из 2 корпусов, не считая румынских частей. Обручев был единственным военным, который предлагал сделать целью русской армии живую силу противника, а не его крепости. Армия, находившаяся на западе, должна была разбить Осман-пашу в поле и, очистив Западную Болгарию, двинуться через Софию в Македонию.

2) Восточная армия в составе 5 корпусов должна была остаться в нижнем Дунае. Идя навстречу сторонникам осады четырехугольника крепостей, Обручев ставил перед этой армией задачу не только защиты левого фланга действующей армии, но и осады и овладения Рущуком. 3) Забалканская армия предназначалась для действий на направлении по линии Систов—Филиппополь—Адрианополь—Константинополь. В ее состав входило 3 корпуса, 2-3 стрелковые бригады и (кроме кавалерийских дивизий при каждом корпусе) 8-10 казачьих полков. 181 Таким образом, несколько видоизменив свои первоначальные предложения, Обручев старался сохранить свой план в главном: 1) в трехчленном делении действующей армии; 2) в обеспечении ее правого фланга; 3) в организации стремительного удара значительными силами по турецкой столице.

Разумные соображения Обручева о целесообразности борьбы прежде всего с армиями противника, а не с крепостями, были забыты. В связи с этим сошлюсь на работу полковника Мартынова «Как возникла Плевна». Автор правильно возражал против переоценки Плевны как оборонительной позиции: «Как будто дело было в Плевне, а не в Османе, как будто Плевна могла сыграть свою роль, если бы русской главной квартирой были заблаговременно приняты меры для наблюдения за Видинским корпусом Османа паши? » (выделено Мартыновым. — О. А.) Однако Мартынов объясняет возникновение Плевны ошибками, сделанными русским командованием уже после переход через Дунай,  тогда как в действительности «Плевна» стала закономерностью после фактического отказа от плана Обручева.

Итак, война началась, а Обручев и Тотлебен остались в Петербурге: Главнокомандующий не хотел их присутствия в своем штабе. Когда Тотлебен встретил Обручева в Летнем саду, он сказал ему: «Николай Николаевич, а нас забыли, нас оставили здесь!»  Но события заставили вспомнить о них.

После неудачных попыток взять Плевну на Балканы в сентябре 1877 г. был вызван Тотлебен. Обручев отправился на фронт 26 июня 1877 г., но не на Дунай а на Кавказ, где так же, как и на Балканах, после первых удач ситуация изменилась к худшему

14 августа в штаб корпуса Лорис-Меликова, который располагался в Кюрюк-Дара, прибыл Вел. кн. Михаил Николаевич вместе с назначенным состоять при его особе ген. Обручевым

Решительная победа 3 октября была достигнута благодаря выполнению плана, разработанного генералом Обручевым. «Стратегия представляет собой умение находить выход из положения», — этот афоризм Мольтке-старшего полностью позволяет назвать план Обручева по разгрому аладжинской группировки противника стратегическим.  Успех русской армии на этом направлении привел к резкому изменению баланса сил на Кавказском фронте в пользу России и, наконец, к падению 6 ноября 1877 г. ключевой турецкой позиции — крепости Карс. Вскоре после победы под Аладжой Обручев отправился на Балканы из-под блокированного русскими войсками Карса.

«На днях отправится к тебе г.-л. Обручев, — писал Александру II его брат, — для подробного доклада о положении дел здесь и о видах наших для будущего. Присутствие его здесь было несомненно весьма полезным, во время боев 20 и 22 сентября и 3 октября он находился при командующем корпусом и фактически исполнял должность начальника штаба, 

Раздражение Великого князя росло вместе с ростом авторитета Обручева в армии и лично у императора. Об этом, в частности, свидетельствует факт участия Обручева вместе с Милютиным в совещании, созванном Александром II по поводу дальнейших действий русской армии после взятия Плевны. Следует отметить, что на это совещание (Обручев датирует его 21 ноября,  за неделю до взятия города, Милютин — 27 ноября) не был приглашен ни один офицер штаба Главнокомандующего, как, впрочем, и сам Великий князь.

Шлиффен считает, что «... для достижения решающего и сокрушительного успеха требуется наступление с двух или с трех направлений, т. е. с фронта и с одного или обоих флангов противника». 

8 июля 1878 г. Обручев был назначен начальником полевого штаба предполагавшейся к формированию Юго-Западной Армии.  Это было лестное и очень высокое назначение. Командовать армией должен был Вел. кн. Александр Александрович — наследник-цесаревич. На этот раз возражений против кандидатуры Обручева не было. Армию планировали развернуть против Австро-Венгрии, т. е. против основного вероятного противника на континенте. Армия должна была захватить карпатские перевалы на территории Румынии, вторгнуться в Северную Трансильванию и Восточную Галицию и поставить под контроль перевалы в Лесистых Карпатах. 

Русские силы на Балканах находились в весьма уязвимом положении. Турки постепенно приходили в себя после поражений начала года. Наступать они, конечно, не смогли бы, но оборонять прекрасные позиции под Константинополем, которые они лихорадочно укрепляли, имея за своей спиной английские броненосцы (эскадра вице-адмирала Хорнби: «Александра», «Султан», «Темерер», «Ахиллес», «Аджинкорт», «Фламинго», «Свифтшур» — всего 7 кораблей), — на это турецкая армия была вполне способна.

Надежда на лояльное поведение Румынии была невелика. По условиям Сан-Стефанского мира она получала значительную часть Добруджи, населенную, кстати, преимущественно болгарами. За реальный выход к Черному морю Бухарест должен был уступить России часть Бессарабии, отторгнутой от империи в 1856 году по условиям Парижского договора. В Румынии предпочитали приобретать, не теряя. Угроза выступления румын на стороне англо-австро-турецкой коалиции была реальной. Если бы это произошло, Балканская армия оказалась бы изолированной в Болгарии. Подвоз боеприпасов по морю исключался — там господствовал бы английский флот. В такой ситуации вторжение австро-венгерской армии из Трансильвании в Румынию (если бы она даже захотела остаться в союзе с Россией) к низовьям Дуная было закономерным.

Финансовые ресурсы России были исчерпаны. Не лучше дело обстояло и с армией

Унтер-офицеров не хватало уже перед Освободительной войной. Из 32 тыс. требуемых сверхсрочных налицо было 5730 (т. е. 17% штата), из них строевых только 2048 фельдфебелей (38% штата) и 1790 старших унтер-офицеров (8% штата) — всего 3838 чел.  Уже в 1877 году в армии состояло по списку 21189 офицеров и генералов, а по штату полагалось 22952 чел. Разница составила 1763 чел. Боевые потери увеличили ее.

Запаса офицеров для новой мобилизации не было. Даже в 1881 году разница между штатами мирного и военного времени составила 13,5 тыс. чел.

В ходе боевых действий обнаружилось значительное превосходство новых орудий турецкой артиллерии (немецкого и английского производства) над русской

Известно, что Александр II крайне негативно оценил результаты Берлинского конгресса. Влияние военных, критиковавших МИД, росло. Свидетельством этому может служить и такой факт. Александр II после окончания русско-турецкой войны вводит новую традицию — ежегодный молебен в день взятия Плевны, на который приглашались офицеры и генералы, находившиеся в этот день при особе императора. В свое время Николай I праздновал таким способом самую важную для него дату его царствования — 14 декабря.

Ему была доверена особая миссия — дипломатическая, а не военная. Он выступал как доверенное лицо императора. Миссия эта как бы подводила черту под долгими спорами о судьбе Восточной Румелии. По условиям Берлинского договора Порта имела право вводить свои войска в эту автономную провинцию Османской империи. У местного населения, естественно, это право вызывало опасения

Для обеспечения спокойствия болгарского населения в этой провинции создавались гимнастические общества, занимавшиеся военно-спортивной подготовкой всего боеспособного христианского населения, и румелийская милиция. В качестве инструкторов использовались болгарские ополченцы, имевшие боевой опыт, к тому же каждый полк, квартировавшийся в Болгарии, выделил для этой цели по 60 солдат и унтер-офицеров. Регулярно проводившиеся учения быстро создали из этих подразделений внушительную, хорошо организованную силу — до 10 тыс. чел. Это вызвало протест Англии.

Лорд Дефферин в письме к Н. К. Гирсу от 2 апреля 1879 г. сравнивал гимнастические общества с башибузуками и заявлял: «Не подлежит сомнению, что христианское население некоторых частей Восточной Румелии стремится изгнать своих магометанских сограждан из их местожительства

Внезапно ситуация начала изменяться к лучшему. Англичане пришли к выводу о невозможности расширения агрессии и влияния одновременно на юге Африки, в Афганистане и на Балканах. Они стали уступчивее, ввиду трудности осуществления была снята с повестки дня идея замены турецкой оккупации Румелии смешанной европейской. Был принят Органический устав, декларировавший невозможность восстановления турецких порядков. Осталось только гарантировать это достижение не вводом турецких войск

Цель миссии Обручева была достигнута. Болгарские революционеры не осмелились пойти на вооруженное выступление, а турки так и не ввели в Румелию свои войска

с Францией Обручев был тесно связан лично. Он часто бывал в этой стране и, судя по всему, относился к ней с приязнью. Как правило, здесь на юге Франции, в департаменте Дордонь, в небольшом родовом имении жены — замке Жор, там, где Обручев сделал предложение Марии Николаевне в 1862 г., чета Обручевых проводила 1-2 месяца в год под осень.

Франция, по этим расчетам, оставалась государством, преимущества союза с которым не компенсировали существенного ухудшения отношений с Германией. Кроме воспоминаний о блестящих победах германского оружия в 1870-71 гг., которые были весьма свежи в 1879 году, существовал целый ряд других соображений, не терявших значимость ка к минимум до начала XX века. Мобилизационные ресурсы Франции слабели. Население ее почти не росло.

Если в 1869 г. оно составило 38 400 000 чел., то в 1896 г. — 38 500 000 чел.,  а в 1903 и 1906 гг. соответственно 39 100 000 и 39 250 000 чел.  За период с 1886 по 1896 гг. в 2/3 департаментов Франции население сократилось. Совершенно иную картину представляла бурно развивающаяся Германия. В 1871 году ее население составило 41 000 000 чел., а в 1896 г. 52 250 000 чел., 5 в 1910 г. — 67 500 000 чел. 

С 1871 по 1900 гг. во Франции военные министры сменялись 32 раза. При этом 3 лица занимали эту должность 2 раза, одно — 3 раза, так что 27 лиц были в этот период военными министрами Франции, из них более 1 года этот пост занимало 10 человек, и лишь один — Фрейсине (штатский!) — 5 лет (1888-1893). 6 министров были гражданскими лицами, остальные профессиональными военными.  Напомню, что начальник Генерального штаба во Франции подчинялся военному министру. Генерал, подчиненный адвокату! Все это вряд ли могло убедить кадрового русского военного в союзоспособности Франции, ценности и надежности союза с ней.

Обручев резко отрицательно оценил перспективы и выгоды союза с Францией, и прежде всего из-за внутренней ее нестабильности: «Посещая часто Францию, я никогда не видел ее в таком положении, как ныне. Смятение в умах невероятное. Желали-желали республики: но стали в ее главе буржуа адвокаты, и для большинства общества она сделалась противной, ненавистной».  Ни Баддингтон, ни Гамбетта, по мнению Обручева, не пользуются доверием и поддержкой страны. С амнистией и возвращением ссыльных растет опасность «коммунистических движений».  Политический строй Франции нестабилен.

Обручев считал, что новое французское правительство думает только об улучшении своих отношений с Германией и больше всего дорожит дружбой с Англией: «По временам оно обращается и в нашу сторону, с мыслью, не пригодится ли все в случае опасности! Но пока оно не уверено ни в себе, ни в нации, с ним едва ли возможно установление каких-либо прочных связей. Почва слишком зыбка, и работать на ней можно лишь с крайней осторожностью». 

Баддингтон, министр иностранных дел Франции, которого метко называли англичанином по рождению и пруссаком из страха

В мае 1880 г. Николай Николаевич по Высочайшему повелению возглавил Комиссию для проектирования укреплений Варшавы, Ивангорода, Зегржа. Комиссия вновь пришла к выводам Обручева 4-летней давности, которые летом 1880 г., когда возможность войны с Германией и Австро-Венгрией не подвергалась сомнению, были приняты в качестве программы фортификационного строительства на ближайшее 25-летие 

Русская армия в новых условиях не могла выдержать военного противостояния с германо-австрийским блоком. Это делало русскую политику в определенной степени зависимой от позиции Берлина. Подобная слабость была недопустима.

с монархом, который в первые дни своего правления так изложил свое политическое кредо: «Я понимаю одну политику: извлекать из всего все, что нужно и полезно для России, и меньше женироваться для извлечения этой пользы, а действовать прямо и решительно. Никакой другой политики не может быть у нас, как чисто русская, национальная-, никакой другой политики быть не может и не должно»

в окружении Александра III возникла очередная интрига, смысл которой сводился к обвинениям Обручева в либерализме. Милютин отмечает: «Несомненно, Обручев был очернен перед государем окружающей его грязною интригой. Хотят решительно оттолкнуть всех людей способных». Но заступничество Ванновского, а может быть, и личные воспоминания Александра III о недавней войне сделали свое дело — Обручев стал начальником Главного штаба

Ванновский имел больший опыт строевой, а Обручев — штабной службы. Т. о., определение Витте можно считать удачным — они действительно дополняли друг друга. Однако «ум» Военного министерства был подчинен его «характеру».

«Все более и более приходилось сожалеть, — вспоминал А. Н. Куропаткин, — что в 1878 году, стоя под стенами Константинополя, русская армия не заняла позиций на Босфоре».46 Напомню, что Обручев был горячим сторонником этой идеи. Но тогда Россия была слаба на Западе и недостаточно сильна на Востоке. Действия ее высшего генералитета в правление Александра III были направлены на исправление этой ситуации.

«Наши задачи повторяются периодически, — писал Обручев Милютину в июле 1881 года. — Мы опять в том же положении, как в 1861 г. Неудовлетворенных потребностей масса, а средств никаких». 

В 1882 году удалось повысить офицерские оклады, но уже в 1884 году Обручев опять пишет о тяжелом положении армии: «Разность офицеров по военным и мирным спискам 14 тыс., надо бы усилить состав..., но нет денег. Жалованье солдат менее 1 коп. в день, содержание офицеров нищенское». Даже истощенные в 1882 году в пограничных округах продовольственные запасы были пополнены на 2/3 от требуемой цифры экстраординарным способом. «А знаете ли, как мы получили этот хлебный запас? — писал Обручев Милютину в 1886 году. — Мы сократили для резервных дивизий 2-й очереди мундиры (которые они успеют частью сшить, частью получить из второсрочной одежды) и обратили мундирный кредит в зерно». 

Из-за строгой экономии начальнику Главного штаба приходилось выбирать, например, между прибавкой к жалованью ротным командирам и учебными сборами запасных. «Беда, сколько у нас новых требований! — писал Обручев. — Надо прибавить содержание несчастным прапорщикам, увеличить денежные преимущества сверхсрочно служащим, дабы иметь хотя по 3 опытных унтер-офицера на роту; довести содержание ротных командиров хотя бы до 100 руб. в месяц, привести к единству оклады нижних чинов, хоть до 1 коп. в день, смотришь — это уже 5 1/2 миллионов». В 1887 году удалось поднять жалованье ротным и батальонным командирам. Расходы на содержание офицеров выросли на 2,5 млн. рублей. 

Очевидна закономерность — развитие вооружений обходится дороже менее развитым странам. Исключение, которое на первый взгляд составляет Франция, объясняется экстраординарными расходами на оборону ввиду постоянной опасности, исходившей от мощного германского соседа. «Всю энергию напрягаем, чтобы двигаться, — писал Обручев в 1884 году. Строим помаленьку крепости, строим в виде опыта хозяйственным способом казармы (и, кажется, удачно), строим стратегические железные дороги. Но, что надобно бы сделать в 5-10 лет, то раскладывается на 15-20. А история на носу, не даст она нам и 6-7 лет, будем опять не готовы... Французы, англичане, германцы уже летают на парах, нам же неоткуда взять и гроша, чтобы разрешить себе такую роскошь. А тут того и смотри обзаведутся соседи малокалиберными магазинными ружьями».

Число вполне обученных, годных для укомплектования действующей армии людей в России равнялось запасу таковых во Франции и Германии, хотя и Россия содержала под ружьем постоянно вдвое больше солдат, чем эти страны.  Объяснялось это в том числе и более длинным сроком действительной службы в русской армии

Таким образом, европейские армии могли пропускать через свои ряды более значительные контингенты призывников

Увеличить численность армии было невозможно — оставалось пойти на сокращение сроков службы, чтобы увеличить ежегодный контингент новобранцев. 

Постоянный рост числа призываемых, рост армии отрывал значительное число наиболее работоспособных мужчин от хозяйства

В России эта проблема имела еще одну сторону. Тяжесть призыва в основном ложилась на русское (т. е. на великорусское, малорусское и белорусское) крестьянское население империи. Обручев прекрасно понимал сложность этой проблемы и вначале попытался предложить привычный паллиативный вариант его решения — увеличивать число призывников за счет т. н. «однолеток», т. е. солдат, увольняемых в запас по истечении 1 года службы. Предложения Обручева вызвали критику сторонников экономии средств, не поддержал их и Государственный совет.  Тем не менее количество однолеток было увеличено и продолжало расти вплоть до 1886 г., после чего доля «однолеток» начинает сокращаться:

Год службы не давал достаточного уровня обучения солдата, и Обручев предложил решить задачу увеличения числа запасных путем распространения всеобщей воинской повинности на освобожденные от нее категории населения. До 1887 года все население Закавказья (русское и нерусское) и мусульмане Северного Кавказа были освобождены от повинности. По представлению начальника Главного штаба этот вопрос рассматривался в соединенных департаментах законов и государственной экономии в 1885 и 1886 годах, а в мае 1886 г. после ряда изменений проект Обручева был утвержден императором. С 1887 г. к отбыванию воинской повинности были привлечены и христиане, и мусульмане означенных областей империи, причем первые призывались (нерусское население исключительно в войска Кавказского военного округа), а вторые участвовали в обороне империи путем выплаты налога в 500 тыс. рублей, который предназначался для содержания войск, расквартированных на территории Кавказского наместничества. Близость Турции и Персии, ненадежность горцев Чечни и Дагестана были причиной отказа от распространения призыва на все население края. Тем не менее были сделаны исключения для осетин, доказавших свою лояльность России, кроме того, мусульманам было разрешено поступление на службу добровольцами.

В результате принятых мер 94% населения империи было охвачено воинской повинностью.  Однако тяжесть этой повинности была распределена неравномерно. Процент участия нерусского населения в обороне общеимперского дома рос медленно,

К 1898 году у казаков могло быть призвано на службу — 72% (при том, что казачий устав охватывал 2,1% населения), основная масса населения призывалась по положению 1874 г. — могло быть призвано 29%, в Закавказье призывалось 20% местного населения, в Финляндии — 9%. 

интенсивность сборов была невелика, особенно по сравнению с нормами других европейских армий

Низкие показатели русской армии были закономерными. Финансовые ограничения обрекали развитие русской армии на опоздание. Трудно назвать страну, которой гонка вооружений давалась бы с таким трудом. Однако целый ряд действий, предпринятых Военным министерством в 1881-1894 гг. и имевших самые гибельные последствия для армии, был вызван к жизни не только объективными обстоятельствами.

в начале его карьеры начальника Главного штаба к нему подозрительно относился император, его позиции при дворе и в правительстве были слабы. Противники Обручева вспоминали то легендарные (отказ подавлять восстание 1863 г.), то реальные (близость к Милютину) страницы из его биографии, которые не нравились бы Александру III. Но настоящий, живой генерал очевидно обладал рядом качеств, вызвавших симпатии нового правителя России

большинство историков признаёт справедливость слов М. Д. Скобелева, сказанных им в адрес Ванновского:

«Этот добрый и честный командир... командир не русских военных сил, а рот и эскадронов, армию составляющих»,  — то, на мой взгляд, почти то же самое можно сказать и об Обручеве. У Военного министерства был ум и характер, но не было души, этого неосязаемого предмета, столь тщательно преследуемого скептиками-материалистами. Печальна судьба армии, не имеющей вождя, сочетающего в себе ум, характер и душу. Она может побеждать, но почти бессильна переносить поражения. 

Мрачным предчувствием кажутся сейчас слова ген. М. Г. Черняева, записанные в январе 1888 г. А. В. Богданович, хозяйкой петербургского салона: «... реформы Милютина сгубили армию ...война неудачная может повести далеко ... может появиться династический вопрос, а что война будет несчастная — в этом он (Черняев. — О. А.) не сомневается. Главнокомандующим называют Вел. кн. Николая Николаевича, на Кавказе называют, что будет Дмитрий Святополк-Мирский; командующими армиями называют Ганецкого, Гурко, Вел. кн. Владимира. Кроме Гурко, ни одного человека с престижем. А затем масса генералов и офицеров с немецкими фамилиями. Если один из них проиграет сражение — свои же его убьют, думая, что изменил». 

Неудивительно, что М. Д. Скобелева не любил не только Ванновский, но и Обручев. 

ошибкой Обручева было его участие в реформе, а точнее, в разгроме русской кавалерии как боеспособного рода войск. «Александр III, человек твердый и прямой, не имел склонности к военному делу, не любил парадов и военной мишуры, но требовал наивозможно большего усиления военной мощи России», — вспоминал А. А. Брусилов.  Бисмарк так отзывался об этом императоре: «Нельзя сказать, что он знает, чего он хочет, но если уж он чего-нибудь хочет, то хочет этого по-настоящему».  Возникла мысль о создании дешевой и многочисленной конницы путем упразднения уланских и гусарских полков и переформирования их в драгунские. Из прошлой войны был сделан вывод о том, что кавалерийский полк для действий в качестве самостоятельной единицы должен получить не 4-х, а 6-эскадронную структуру. Часть средств, необходимых для такого усиления кавалерии, планировали получить за счет вводимого более дешевого, чем старое, драгунского обмундирования и вооружения. Еще Фридрих II мечтал о драгунах, которые сочетали бы качества и возможности кавалерии и пехоты. Ездящая пехота решила исход сражения под Лесной. Уставы и практика требовали подкреплять атаку кавалерии пехотой и развивать успех пехоты (прикрывать пехоту в случае ее неудачи) кавалерией.

Во второй половине XIX в. развитие артиллерии и стрелкового оружия привело к резкому падению роли кавалерии на полях сражения Европы. Знаменитые массовые кавалерийские атаки этого периода были настолько же блестящи, насколько бесполезны. Новое оружие требовало новой тактики действий и кавалерии, и артиллерии, и пехоты. Однако к новой тактике пришли эмпирическим путем в годы I мировой войны.

В конце концов вместо многочисленной дешевой конницы армия получила ездящую пехоту.

Прусский генералитет в лице А. фон Шлиффена выдвинул идею о пехоте, имеющей на вооружении настолько скорострельную винтовку, что она позволит подавить огнем обороняющегося противника. Обручев понимал опасность появления магазинной винтовки у потенциальных противников России.  До 1886 года Николай Николаевич не занимал какой-либо определенной позиции по вопросу о принятии этого вида оружия в русской армии. К середине 80-х гг. он ее выработал:

«Не слишком мы затягиваем решение вопроса о многозарядном оружии?» — писал он летом 1886 года Милютину.  Отметив наличие в верхах армии противников магазинной винтовки, Обручев так сформулировал свою точку зрения: «Думаю, что в крепостях и при обороне это оружие полезно; но для полевых действий оно обоюдоострое; очень легко остаться вовсе без патронов как раз в минуту решительной атаки. Берданки — прекрасное оружие, поводов же к отговоркам не идти вперед под убийственный огонь не избегнуть ни при каком оружии».  Такая позиция начальника Главного штаба вместе с традиционным дефицитом средств была не последней причиной позднего перевооружения русской армии новыми винтовками. Большинство армий Западной Европы начали получать магазинные винтовки в 1886 г., в России знаменитая 3-линейка была официально принята на вооружение в 1891 г., реально же переход русской армии с берданки на мосинку состоялся в 1893-95 гг.

. В письме к Обручеву Александр III так изложил свою позицию по болгарскому кризису: «Настоящее движение болгар я не одобряю, они нас не слушались, действовали втихомолку, советов не спрашивали, пусть теперь сами расхлебывают кашу, ими же заваренную. По-моему, пока кн. Александр будет распоряжаться судьбами болгарского народа, наше вмешательство в дела Болгарии совершенно невозможно и бесполезно. Из-за последнего движения, нами не одобряемого и нам нежелательного (в настоящую минуту), ссориться и вести войну с Турцией, а может быть, и с Европой, было бы непростительно и даже преступно в отношении к России. По моему, у нас должна быть одна и главная цель: это занятие Константинополя, чтобы раз навсегда утвердиться на проливах и знать, что они будут постоянно в наших руках. Это в интересах России, и это должно быть наше стремление; все остальное, происходящее на Балканском полуострове, для нас второстепенно. Довольно популярничать в ущерб истинным интересам России. Славяне теперь должны сослужить службу России, а не мы им

В октябре 1885 г. Обручев составил записку «Основные исторические вопросы России и наша готовность к их решению». Управляющий Морским министерством адм. И. А. Шестаков, ознакомившийся с ней одним из первых, дал записке и первую верную оценку: «Н. Н. Обручев представил записку, в которой, вдаваясь в историю сформирования России, указав отпадение от нее части, доказывает, что только ложная политика бесцельного вмешательства в европейские дела заставила нас до сих пор выносить отпадение от России Галиции и Буковины, что это в соединении с польским вопросом только и составляет существенные для России цели. Все остальное, даже заступничество за славян — сети, в которые нас втягивала Европа для ослабления. Еще цель завладение Босфором защиты ради, но не Константинополем и Дарданеллами, которые должны остаться за султаном malgre tous et contre tous (наперекор всему и всем). Странно, что автор жаждет разрешения польского вопроса окончательно и, находя нужным для того предъявить исторические права наши на части Австрии, не ставит занятие Босфора на первый план. Война с Австрией значит война с Европой — а это возможно, только защитив Юг босфорскою позициею. Государь, прочтя и пометив “Согласен”, велел дать прочесть Гирсу и мне». 

Позитивная программа Обручева, по сути дела, сводилась к определению приоритетного направления военно-политической активности России — это Юго-Восточная Европа — и к попытке выяснения внутри этого направления идеального соотношения естественных и национальных границ Российской империи, т. е. соотношения польского и восточного вопроса. Польский вопрос в понимании Обручева сводился к необходимости присоединения к России Галиции и Закарпатья, т. е. в границе по Карпатам с небольшим плацдармом за ними. Естественная граница здесь идеально совпадала с национальной. Обручев считал галичан и русинов русскими. Учитывая опыт восстания 1863 года, когда именно Галиция была оплотом повстанцев, действовавших в царстве Польском, принимая во внимание австрийскую политику, давшую польскому элементу Галиции почти полную автономию, Обручев делает вывод об опасности, угрожающей России отсюда: «Так или иначе мы должны сокрушить галицийско-польский вертеп. Единственным же к тому средством может служить лишь раздел Галиции и воссоединение остатков кровного русского народа Прикарпатья с остальною Русью, причем общее решение вопроса может коснуться и прочих земель собственной Польши».  Обручев не возражал в принципе против четвертого раздела Польши, который дал бы России территории с преимущественно «русским» населением, а часть коренных польских земель передал бы в руки немцев.

опыт Крымской войны свидетельствовал о правоте слов Обручева: «Безопасность же наша прежде всего зависит от владения проливами (выделено Обручевым. — О. А.). Пока они в руках турок, а не наших, всему югу России, при всякой европейской компликации может угрожать внезапное нападение морских держав, а Кавказу — попытки возмущения горских народов, и это в течение круглого года, а не как в Балтийском море, где зимой действия должны прекращаться».  Русская политика на проливах должна быть подчинена, по мнению Обручева, одной цели — занятию оборонительной позиции на Босфоре. Ни Балканы, ни Дарданеллы не должны привлекать внимание России увлечение делами полуострова скорее ослабляет, чем усиливает империю, а овладение наступательной по положению Дарданелльской позицией не дает России оперативного простора: острова Архипелага, Мальта, Гибралтар, Суэц не давали флоту России возможность выйти в океан, да и военно-морские силы империи и ее потенциальных противников здесь были несопоставимы. Отсюда Обручев делает вывод о необходимости захвата Босфора и перехода здесь к твердой обороне: «Не осложняя и не отягчая русской исторической задачи условием непременного обладания обоими проливами, не следовало бы, без крайней необходимости, вводить в задачу и овладение Константинополем. Атака Константинополя может быть необходима лишь как средство вынудить султана уступить нам Босфор». 

Вмешательство в балканские дела, по мнению Обручева, вообще лишь ослабляет Россию. Для нее остается только один выход из сложившейся ситуации — десант на Босфор.

«Желательно, чтобы, пока горючие элементы в Боснии еще не совсем потушены, Австрия вынуждена была сунуться еще более вперед и предприняла бы намеченный ею (или Бисмарком) поход на Митровицу и Салоники. Славянофильские органы могут при этом с отчаяния кричать. Но для русского дела, с военной точки зрения, это было бы наиблагоприятнейшим обстоятельством для решительных действий.

Растянув войска к Эгейскому морю, взявши на себя обузу держать в повиновении босняков, сербов, албанцев, частью греков и болгар с значительной примесью мусульманского элемента и при неизбежных происках Италии, Австрия уже не могла бы быть сильна в Карпатах. Не она у нас, а мы у нее стояли бы в тылу и могли бы разом наверстать все то, что утратили в прошлые войны... Все искусство нашей дипломатии должно клониться к тому, чтобы заставить Австрию начать играть в восточных событиях первую (выделено Обручевым. — О. А.) роль и выдвинуться ранее нас (выделено Обручевым. — О.А.) вперед». Фактически Обручев предлагает проводить политику «блестящей изоляции», правильно предсказывая конец Австро-Венгрии как результат ее балканской политики. «При растянутых силах Австрии, найдем чем дать отпор и Германии, тем более что ринуться на нас всей массой ей нельзя, не развязавшись прежде с Францией».

«Только за Босфор и Карпатскую Русь, безусловно, и стоит лить русскую кровь», — повторяет он в этой записке

Начиная с 1886 г. Военное министерство внимательно изучает состояние укреплений Босфора. Весной этого года в Константинополь с разведывательной миссией был отправлен А. Н. Куропаткин. Описывая настроения конца 1885-начала 1886 гг., он отметил имевшее место сожаление по поводу упущенных возможностей захвата Босфора в 1878 году и наличие планов его атаки в новой ситуации.

«Возможен был такой случай, при котором турки просили бы помощи России, причем позиции на Босфоре могли бы достаться нам без войны». Эти соображения, по свидетельству Куропаткина, были причиной начала усиленной подготовки десанта в Одесском военном округе. 

решающий момент может наступить еще до реализации судостроительной программы России на Черном море в 1887 году. «Если будем ждать до 1887 г. броненосцев, можем быть пообыграны; волей-неволей нам следует быть безотлагательно готовыми, хоть на ладьях, идти к Босфору и брать его как достояние России». Общую готовность Обручев намечал на весну-лето 1886 г.

В конце апреля-начале мая 1886 г. в Севастополь с инспекционной поездкой прибыли Александр III и П- С. Ванновский. Результаты были не в пользу предложений Обручева. Куропаткин отмечает: «По-видимому, то, что государь видел в Севастополе по морской и сухопутным частям, убедило его в нашей неготовности для выполнения десантной операции в сколько-нибудь серьезных размерах». 

Это, конечно же, не означало отказа от продолжения подготовки десанта, начавшейся в Одесском военном округе в 1884 году. В 1885, 1891, 1893 гг. имитировалась высадка десанта у Одессы, в 1886 г. — в юго-западной части Крыма у с. Байдары, в 1887 и 1892 гг. у Севастополя, в 1893 г. у Очакова и в 1890 г. у Судака.

Планы Обручева определили ход развития военного строительства России по всему периметру европейской границы империи. Николай Николаевич еще в 70-е годы выступил с идеей модернизации укреплений «польского треугольника». Реальное крепостное строительство, планы стратегического планирования и маневры свидетельствуют о том, что на германской границе готовилась оборона, а на австро-венгерской — наступление.

Существовавшие к 1881 г. крепости на европейской границе: Динабург(с 1893 г. Двинск), Новогеоргиевск, Варшавская цитадель, Ивангород, Брест-Литовск, Киев, Бендеры и Бобруйск устарели и могли быть использованы лишь для контроля над местным населением (в Польше). К 1885 г. в Варшаве, Повогеоргиевске, Ковне (преграда на пути к С.-Петербургу), Осовце (загораживал Граево-Брестскую ж/д) были окончены фортификационные работы 1-й очереди, в 1886 г. в последних двух крепостях был поднят Кайзер-флаг (т. е. они были введены в строй). В том же году на правом, западном берегу Вислы в Варшаве были введены в строй 4 новых форта. В 1885 г. начато строительство Дубненской крепости, оконченное в 1889 г.

В том же году закончено строительство Новогеоргиевска, а в 1890 году — Зегржа.  Бобруйская, Двинская и Бендерская крепости были упразднены. Т. о., к 1895 г. германский участок русской границы был хорошо укреплен, его морской фланг получил дополнительное укрепление в Либаве (к 1895 г. еще не законченное). Кроме того, тут существовали 2 укрепленные промежуточные позиции — на Цареве и Немане. Юго-западный участок границы был гораздо менее подготовлен для обороны. Существовавший здесь укрепленный треугольник Луцк—Дубно—Ровно идеально прикрывал сосредоточение русских сил, нацеленных на Львов. Под его прикрытием находились основные силы Волынской армии, предназначенной для захвата Галиции и Закарпатья.

Эти маневры и учения на Черном море говорят о планах будущей войны — атака Босфора и Галиции, оборона германской границы. Это были планы Военного министерства и Обручева, конечно, не разделяемые МИДом. Николай Николаевич готов был и корректировать свои взгляды. 

Вот как оценивал их в январе 1878 г. государственный секретарь А. А. Половцов: «Прогуливаясь утром, встречаю кн. Имеретинского, который излагает мне план того, что он называет партией войны, во главе коей стоит Обручев. По мнению этих близоруких людей, война между Францией и Германией была бы выгодна для нас, потому что мы могли бы, пользуясь этой войной, броситься на Австрию и, разбив ее, занять выходы в Карпатских горах. Ведение войны с Австрией именно теперь они считают выгодным, потому что, по их понятиям, усовершенствования в вооружении последнего времени еще не усвоены австрийцами, чем мы и должны воспользоваться. Экономические, нравственные соображения для этих людей не существуют"

Уже 10 января 1887 г. Ванновский в разговоре с Гирсом также заявил о желательности войны с Австрией, «которую мы бы славно раскатали...» Он уверяет, что говорил об этом с государем, который якобы ему возразил: «Да, но немцы нас в Вену не пустят». На что военный министр будто бы заметил: «Я имею в виду не Вену, а Карпаты, нам надо взять Галицию, а там я проложу границу».

.Преемник Бисмарка — 59-летний пехотный генерал Георг Лео фон Каприви, бывший корпусной командир и образцовый пример прусского офицера, придя в германский МИД, не знал ни о существовании русско-германского союза, ни о позиции своего предшественника и своего монарха

Говоря о князе Бисмарке, он якобы сравнил своего предшественника с атлетом, держащим на голове и в каждой руке по земному шару; он, Каприви, удовольствуется и тем, если ему удастся удержать в руках хотя бы два из них».  Потерянный Каприви «шар» и был Россией. «Новый курс» Каприви буквально подталкивал Россию к сближению с Францией.

Альфред фон Шлиффен... В декабре 1892 года он изложил свои взгляды на причины, диктующие, по его мнению, необходимость отказа от плана нанесения удара по России, принятого его знаменитыми предшественниками

"   Россия в течение многих лет работы так целесообразно организовала свою мобилизацию, приспособила дислокацию своей армии в мирное время к потребностям войны и до такой степени усовершенствовала и умножила свои железные дороги, что, несмотря на свое огромное протяжение и редкое население, мало или даже вовсе не уступает в готовности к войне своим находящимся в более благо приятных условиях западным соседям. Поскольку, кроме того, она достаточно осторожна, чтобы производить свое стратегическое развертывание за укрепленной речной линией, то ей приходится меньше, чем какой-либо другой державе, опасаться неожиданностей или внезапных нападений"

Вывод напрашивался сам по себе — перенацеливание германской армии на Запад. Так, внешне несколько парадоксально, усиление русской военной мощи заложило основание в зарождение плана разгрома Франции — плана Шлиффена

уже летом 1890 г. произошел довольно откровенный обмен мнениями двух сторон, определивший разницу в направленности основных военных усилий Франции и России. Франция боялась повторения 1870 г., Россия — 1878 г

В 1887 г. Обручев был произведен в генералы от инфантерии, а в 1888 г. избран почетным членом Императорской Академии Наук. Под его личным надзором с мая 1889 по февраль 1890 г. реставрировалось и украшалось здание Главного штаба на Дворцовой площади. Начались работы в церкви св. Георгия Победоносца, расположенной в этом здании. Парусный свод, заменявший купол церкви, изображал небо со звездами из граненого хрусталя, небо над станцией Борки на 12 часов 14 минут 17 октября 1888 г., т. е. на момент крушения императорского поезда.  Южную стену храма украшала фреска ак. И. К. Макарова «Проповедующий Христос», причем лица из народа изображали членов императорской фамилии

интересный факт: П. С. Ванновский узнал о русско-французском соглашении только через год, при составлении конвенции 

Первое требование Обручева — одновременность мобилизации многое объясняет не только в позиции России в этих переговорах, но и в его, Обручева, видении будущей войны. Без сомнения, он ожидал, что будущая война будет быстротечной, а ключом к победе в ней он считал то, что позже назовут «большим пограничным сражением». «Весь успех борьбы, — писал Николай Николаевич, — (при равных других условиях) рассчитывается ныне на возможно скорейшей выставке возможно большей массы войск и на упреждении противни ка в действии (выделено Обручевым. — О. А.). Кто скорее собрал свои войска и скорее ударил на не готового еще противника, тот и обеспечивает себе наибольшую вероятность первой победы, за которой облегчается выигрыш целой кампании». Таким образом, мобилизация рассматривается Обручевым как реальное начало войны: «Приступ к мобилизации не может уже ныне считаться как бы мирным еще действием, это самый решительный акт войны». Мобилизация, по мысли Обручева, уже означает начало боевых действий, и у противных сторон она должна начинаться одновременно, «ибо та сторона, которая промедлит хотя сутки, может уже горько за это поплатиться». 

Второе требование Обручева исходило из его понимания невозможности изолированного конфликта между великими державами Европы

конфликт с Австрией, по мысли Обручева, был возможен только из-за Галиции, а галицийская проблема была напрямую связана с босфорской. Будущая война, полагал Обручев, при настоящем положении в Европе может быть только коалиционной, и любые попытки локализовать ее будут невыгодны России. Готовность вести большую войну, противопоставить коалиции коалицию должна подействовать умиротворяюще и на противников, и на колеблющихся союзников.

Обручев не протестовал против заключения военной конвенции, но требовал ввести в нее условие одновременной мобилизации французской и русской армии в случае нападения любой из держав Тройственного союза

Царь-миротворец умер, когда война, к которой готовилась его армия, была близка и когда готовность вооруженных сил к осуществлению босфорского проекта была высока как никогда

Для людей эпохи Александра II и Александра III Средний и Дальний Восток были разменной монетой для большой европейской игры, для давления или даже имитации давления на подступы к Индии. Но именно в Туркестане вырос, условно говоря, «колониальный генералитет», имевший собственную систему взглядов на азиатскую политику империи. Для Обручева Туркестан и Китай не значили ничего, а для людей вроде Куропаткина — все. Это был конфликт поколений, про исходивший на историческом фоне передела мира и создания колониальных империй

идеи движения, колониального расширения были близки Николаю II в начале его правления. «Вдохновляемый мыслями таких людей, как Пржевальский и Ухтомский, совершенно правильно отмечает голландский историк Д. Схиммелпенник ван дер Ойе, — император позволял втягивать себя в авантюры на Востоке, приведшие в итоге к катастрофе Цусимы». Дневник императора, вообще сухой и лапидарный, полон вполне эмоциональных записей о присутствии Николая II на закладке или спуске того или иного корабля.

Море, флот, будущее России на морях, выбор места для базирования океанского флота, флота открытого моря — эти идеи вели Николая II далеко в сторону от единственной открытой незамерзающей гавани России — Мурманска.

первые Особые совещания царствования Николая II были посвящены дальневосточным проблемам. И вновь редкое для дневника императора исключение — довольно подробная запись о совещании от 4 апреля 1895 г.: «Решили: настоять энергично на очищении японцами южной части Маньчжурии и Порт-Артура; если же они не послушаются совета, то принудить их к тому силой

Пророческими оказались мысли Обручева, высказанные им на Особом совещании 30 марта 1895 г.: «По мнению начальника Главного штаба, для нас в высшей степени важно ни под каким видом не впутываться в войну. Необходимо иметь в виду, что нам пришлось бы воевать за десять тысяч верст с культурной страной, имеющей 40 миллионов населения и весьма развитую промышленность. Все предметы военного снаряжения Япония имеет у себя на месте, тогда как нам пришлось бы доставлять издалека каждое ружье, каждый патрон для наших войск, расположенных на огромной некультурной территории с населением не более полутора миллионов. Ближайшие войска могут прибыть к месту военных действий лишь через три месяца, а из Омска и Иркутска только через пять. 

Генерал-адъютант Обручев заявляет, что мы могли бы достигнуть всего, что нам нужно, в согласии с Японией, а Китай нам не страшен. По соглашению с Японией мы могли бы занять северную Маньчжурию». 

Обручевская записка свидетельствовала о готовности России осуществить захват Босфора за 12 часов после получения соответствующего приказа. «Овладев входом в Босфор, — утверждал Николай Николаевич, — Россия выполнила бы самую великую из своих исторических задач; в таком случае она будет сковывать Англию, станет полной хозяйкой Балканского полу острова, не будет больше опасаться за берега Черного моря, ни за Кавказ; она сможет распределять все свои силы по границам: с одной стороны — по границам с Австрией и Германией и с другой стороны — на Дальнем Востоке с целью прочного утверждения своего господства на Тихом океане». Представляется, что последняя мысль была введена Обручевым специально для молодого императора, который, кстати, одобрил эту записку. «Обручев относился довольно равнодушно к этому вопросу (дальневосточному. — О. А.), так как он всегда увлекался возможными столкновениями на Западе и исключительно предавался этой идее». Это свидетельство С. К). Витте имеет многочисленные подтверждения. Более того, Н. Н. Обручева никогда особо не увлекала и идея флота открытого моря. Так, например, он активно выступал за устройство военно-морской базы в Либаве (которая была нужна ему как гарантия безопасности западного фланга системы укреплений на европейской границе России) и, следовательно, против строительства базы на Мурманском берегу.  Обручев стремился убедить Николая II сосредоточить все внимание на осуществлении проекта захвата Босфора. Как писал в своих воспоминаниях Витте, «... у Обручева захват Босфора — а если окажется возможным, то и Константинополя был всегда его идефиксом».

Еще более категоричной была критика предложений Николая Николаевича со стороны Витте, утверждавшего, что «... Обручев хочет захватить Босфор, передвигая туда войска на плотах».

мобилизационный потенциал Турции после войны 1877-1878 гг. практически не изменился, однако ускорились темпы мобилизации, что было прямым результатом успешной работы германской военной миссии во главе фон дер-Гольц-пашой.

В 80-е гг. XIX в. турецкие работы по укреплению проливов были сосредоточены преимущественно на Дарданеллах, на Босфоре турки ограничились постройкой 2 батарей береговой обороны. 203 Подступы к Константинополю 'в Европе непрерывно укреплялись Адрианопольский лагерь был усилен фортами, непосредственно турецкую столицу защищала Чаталджинская позиция — непрерывная цепь отдельных укреплений, обстреливающих ярусным огнем впереди лежащую местность. 

В начале 90-х гг. турецкие укрепления осматривал бельгийский генерал Бриальмон — автор оборонительных сооружений Мааса, Немюра, Люттиха. Он предложил план перестройки обороны проливов, принятый турецким правительством, но весьма медленно реализовавшийся по причине бедственного положения финансов. Интенсивность строительства на Дарданеллах была в 2 раза выше, чем на Босфоре (2 инженерных полка по 4 батальона против 1 полка такого же состава). 

Укрепления на Дарданеллах были готовы, а о строительстве фортов на Босфоре еще только ходили слухи. Астон сделал вывод: «Мы установили, что Турция благодаря давлению каких-то таинственных финансовых кругов уделяла большее внимание укреплению Дарданелл, чем защите Босфора; соответственно этому распределялись средства обороны, которые поставлялись фирмами центральных держав. Было ясно, что более важным считалось держать на почтительном расстоянии не русский, а английский флот».

Упрек Астона в сторону некой таинственной силы, в которой легко угадывается Франция начала 90-х гг. прошлого столетия, вполне понятен, если учитывать сложный характер англо-французских отношений того времени. Но, как представляется, подобный порядок на проливах был вызван скорее всего страхом турецкого правительства перед английским флотом, сокрушившим незадолго до этого египетские укрепления под Александрией.

Оборона Босфора в целом была слабой. Западнее его устья находилась береговая батарея и форт Килия, восточнее — форты Рива и Элмастабия. Их вооружение состояло из нескольких современных 150-мм орудий, но преимущественно здесь стояли старинные орудия. Следовательно, стык Чаталджинских позиций, не рассчитанных на атаку с тыла и собственно береговых укреплений Босфора, имевших тот же дефект, был почти обнажен. Большая часть орудий стояла открыто и могла быть легко подавлена огнем с моря. Обзор укреплений Босфора, опубликованный в 8 номере «Военного сборника» за 1893 год, почти открыто указывал на план десантной операции: «Длинный Горный хребет Истранджа-Даг, образующий водораздел Черного и Эгейского, или Мраморного морей, подходит между Деркосом и Босфором настолько близко к берегу Черного моря, что гребень его, удаленный на 3 км от моря, представляет легко доступную и весьма выгодную позицию для высадившихся войск. У Деркоса отделяется вторая значительная линия холмов, идущая к юго-востоку и достигающая у Стамбула берега Мраморного моря; она служит водоразделом Мраморного моря и Босфора. Поэтому все водные потоки южных склонов Истрандж-Дага текут в узких долинах к столице, и бухта, в которую они вливаются, — Золотой Рог — делит столицу на 2 части: Перу и Стамбул.

Вполне понятно, т. о., насколько очертания местности благоприятствуют наступлению войск, высадившихся на Черноморском побережье (выделено мной. О. А.). Восточная оконечность Истрандж-Дага образует 2 плато, простирающиеся к юго-востоку до берегов Босфора, разделенные небольшой, но глубокой долиной и граничащие с юго-запада с долиной Буюк-Дере; высота этих плато достигает 260 м над уровнем моря.

Названные плато (Серекикой и Кабат-Даг) обхватывают с тыла все укрепления европейского берега Босфора, находящиеся севернее Калафата, и фланкируют группу укреплений у Терапии. Если десантный отряд завладеет этими плато, находящимися в 9 км от пункта высадки, то наступающий разрешит первую часть своей задачи. Вместе с тем отсюда он будет командовать над водными резервуарами, берущими начало в лесистых верховьях долины, а следовательно, захватит в свои руки источники снабжения столицы водой.

Сооружение группы фортов на этих высотах и усиление, сообразно требованиям времени, береговых укреплений лишит высадку на Черноморском побережье и форсирование флотом Босфора всякой возможности успеха». Обращает на себя внимание тот факт, что указанное в процитированном отрывке место десантирования почти полностью совпадает с предложениями, сделанными А. Н. Куропаткиным после рекогносцировочной поездки 1886 г. в район проливов

Армия Великобритании была рассредоточена: Индия, Египет, Восточные и Африканские колонии, метрополия. Самой сильной считалась англо-индийская армия, но она не могла отправить за пределы Индии более 35 тыс. чел (это доказала вскоре война с бурами), армия метрополии на 2/3 состояла из необученных кадров и была слабо укомплектована офицерами.  Самым отрицательным образом на качестве английской армии сказывалась практика продажи офицерских званий.

Если раньше Англия нуждалась лишь в сухопутном союзнике, то теперь Лондон вынужден был искать союзников для перераспределения сфер ответственности на морских коммуникациях (Средиземноморская Антанта, англо-японский, англо-французский договоры конца XIX-нач. XX века). Английские станционеры в дальних морях были, по словам адм. Джона Фишера, слишком слабыми для того, чтобы сражаться, и слишком тихоходными, чтобы бежать. Иначе говоря, они были устаревшими. Из фактора присутствия силы английские суда превращались в фактор демонстрации ее присутствия. Первый лорд Адмиралтейства весьма верно оценивал сложившееся положение: «Адмиралтейство получает просьбы от государственных секретарей посылать корабли от острова Ванкувер до реки Плата, от Вест-Индии до Китая...Безусловным является факт, что мы делаем или стараемся делать гораздо более того, на что имеем достаточно сил. Счастье, что мир не увеличивается, ибо более нет предела службе флотов

В 1894 году Дж. Астон вместе с командующим Средиземноморской эскадры адмиралом М. Калм-Сеймуром посетили Константинополь с официальным визитом. Через несколько месяцев после этого визита ими был подготовлен доклад о возможности форсирования укреплений на Дарданеллах. Астон считал, что силами флота оно возможно только в случае отсутствия минных заграждений. При этом потери флота исчислялись в треть эскадры и категорически утверждалось, что без содействия крупных сил армии захват фортов, а следовательно, и прорыв в Мраморное море будет невозможен.  Неудивительно, что командование английского флота ответило на первый запрос премьер-министра Солсбери о готовности противостоять возможной русской акции в районе проливов категорически отрицательно. 

На повторные запросы Адмиралтейство выдвинуло следующие условия: 1) разрешение на атаку и уничтожение французской эскадры в Тулоне, где, кстати, в это время находились и 3 русских эскадренных броненосца. Следует пояснить, что страх перед возможностью нанесения удара по коммуникационной линии Гибралтар-Мальта со стороны Тулона или по Мальте со стороны Бизерты (французская военно-морская база в Тунисе) был навязчивой идеей английского военно-морского командования этого периода (Д. Фишер, Ч. Бересфорд); 2) переход турецких укреплений на Дарданеллах в английские или дружественные англичанам руки.

Трудно оспорить утверждение английского историка Гренвилла: «На деле это означало, как предвидел Солсбери, что Британия будет не в состоянии вовремя противостоять русскому захвату Константинополя». Солсбери был сторонником активного противодействия России, но командование флотом и Кабинет были против — это заставило его изменить свою позицию.  Кроме ситуационного превосходства России на Босфоре, на него сильно подействовало увеличение сети русских железных дорог, особенно в Туркестане.  По мнению Солсбери, изложенному им в письме от 20 января 1897 г., состояние укреплений на проливах (сильно укрепленные Дарданеллы и почти открытый Босфор) наглядно демонстрировало тот факт, что султан «предпочел возможность русского вторжения шансу получения помощи со стороны западных держав».  

Из всего этого английский премьер-министр делал логическое умозаключение: «... наши военно-морские эксперты в высшей степени отрицательно отнеслись к любой попытке форсировать Дарданеллы ударом флота без сопровождающих его действий против фортов на суше. Если это так, мне кажется, надо оставить идею, что Англия может одна форсировать Дарданеллы».  Еще ранее Солсбери заявил в парламенте, что Британия поставила «не на ту лошадь, поддержав Турцию против России в Крымскую войну».  Представляется, что в год 40-летия Парижского мира 1856 г. эти слова были не просто экскурсом в историю. К середине 1890-х гг, по мнению П. Кеннеди, в Лондоне пришли к выводу о невозможности защиты Константинополя и проливов от русской атаки, было решено сделать упор в обороне Средиземноморья на Египет. 

«Как бы то ни было, но в проливах мешала не Германия», — считал В. М. Хвостов. Самое активное сопротивление планам России оказала ее союзница Франция. Еще в 1894 г. французские фирмы предложили план модернизации обороны проливов, не принятый только из-за слабости турецких финансов.  Париж был заинтересован в территориальной целостности Османской империи — одного из главных должников Франции. 

Уже к концу 1896 г. план захвата Босфора был окончательно отменен. Это был крах дела, которому Обручев посвятил больше 10 лет своей жизни. Новая политика, которую вел молодой император, была чужда старому начальнику Главного штаба, упорно выступавшему против дальневосточных увлечений Николая II. В конце 1897 г. в отставку подал Ванновский. По свидетельству А. А. Поливанова, он назвал трех кандидатов на свой пост — Н. Н. Обручева, И. Л. Лобко и А. Н. Куропаткина, «но относительно первого добавил “здоровье надорвано и не знает войск”, относительно второго “драгоценный администратор, но не знает войск”, и относительно третьего: “молод, имеет боевую, строевую и административную опытность и потому долго и много может быть полезен”».

вечером 21 декабря 1897 г. его посетил А. Н. Куропаткин, сообщивший Николаю Николаевичу о своем назначении управляющим Военным министерством. При этом Куропаткин просил Обручева остаться при нем в прежней должности. «Ответом на эту форму отношения свыше со стороны Н(иколая) Н(иколаевича) была немедленная подача прошения об отчислении от должности и немедленный же переезд на частную квартиру. С той поры его обширным опытом по обороне государством никогда не пользовались, как не пользовались и опытом другого отстраненного от дел просвещеннейшего государственного деятеля графа Д. А. Милютина». 

Вскоре Обручев уехал во Францию, в имение жены, замок Жор

Куропаткин отмечает в своем дневнике 17 ноября 1902 г.: «Обручев, только что приехавший из Франции, указал, что охлаждение к нам уже замечается. Что социалисты и радикалы, в руках коих теперь находится власть, с недоверием относятся к России, ибо самодержавный режим им ненавистен». 

Обручев дожил до русско-японской войны и скончался во Франции 25 июня 1904г

«Ich dien» — «Я служу» — этот девиз ордена Подвязки вполне применим к Обручеву. Он был служилым человеком, чьи заслуги перед родиной забыты в бурном XX веке.

Новое время выдвигало новые требования, но для них не находились новые люди