Дуглас Мюррей Безумие толпы. 2019 (ЛГБТ повестка)

  Дуглас Мюррей

	Безумие толпы. Как мир сошел с ума от толерантности и попыток угодить всем
	Copyright © Douglas Murray, 2019
	Afterword © Douglas Murray, 2020
	© Ломтева Н. А., перевод на русский язык, 2021
	

Особенность современного мира не в том, 

что он скептичен, а в том, что он догматичен,

 сам того не зная.
	Гилберт Кит Честертон

Несмотря на свое несовершенство, великие нарративы по крайней мере наделяли жизнь смыслом. Вопрос о том, что именно мы должны делать теперь – помимо того, чтобы богатеть, когда есть возможность, и веселиться, когда есть возможность – должен был получить какой-то ответ.
	Ответ, который представился в последние годы, заключается в том, чтобы вступать в новые битвы, ввязываться во все более ожесточенные кампании и высказывать все более изощренные требования. В том, чтобы найти смысл, ведя постоянную войну против любого, кто, кажется, принимает неверную позицию в вопросе, который, возможно, сам только что был переформулирован и ответ на который только что изменился. Невероятная скорость, с которой шел этот процесс, была в основном вызвана тем, что несколько компаний в Кремниевой Долине (в частности, Google, Twitter и Facebook) теперь не только властны управлять тем, что большинство людей в мире будет знать, о чем будет думать и говорить, но и имеют в своей основе бизнес-модель, которая точно была описана как полагающаяся на поиск «клиентов, готовы платить за то, чтобы изменить чье-то поведение». И все же, несмотря на то, что нас раздражает мир технологий, который развивается быстрее, чем мы, эти войны ведутся не бесцельно. Они последовательно ведутся в одном направлении. И у этого направления есть масштабная цель. Эта цель – не осознаваемая одними людьми и преднамеренно преследуемая другими – состоит в том, чтобы внедрить в наше общество новую метафизику:
только начиная с финансового кризиса 2008 года произошло погружение в поток идей, которые до этого, как известно, существовали только в самых отдаленных закоулках академических кругов. Привлекательность этого нового набора убеждений довольна очевидна. Непонятно, почему поколение, не способное накапливать капитал, должно испытывать любовь к капитализму. И нетрудно понять, почему для поколения, которое убеждено, что никогда не будет способно приобрести собственный дом, может быть привлекателен идеологический образ мышления, который обещает расправиться со всем неравенством не только в их собственных жизнях, но и с любым неравенством в мире. Интерпретация мира сквозь призму «социальной справедливости», «политики групповой идентичности» и «интерсекциональности», вероятно, является самой смелой и всеобъемлющей попыткой создать новую идеологию со времен окончания холодной войны.
	Их них трех «социальная справедливость», потому что она кажется – а в некоторых версиях и является – привлекательной. Даже сам термин не подразумевает оппозиции к себе. «Вы против социальной справедливости? Вы что, хотите социальной несправедливости?»
	«Политика идентичности» между тем стала тем местом, где социальная справедливость нашла свое воплощение. Она разделяет общество на различные группы интересов в соответствии с полом (гендером), расой, сексуальными предпочтениями и так далее. Она предполагает, что такие характеристики являются главными или единственными релевантными атрибутами своих носителей, а также то, что они приносят с собой некий дополнительный бонус. Например, как выразился американский писатель Коулман Хьюз, предполагается, что существует некое «высокое моральное знание», которое приходит вместе с чернокожестью, или женским полом, или гомосексуальностью. Это является причиной склонности людей начинать свои вопросы или утверждения со слов «Я как… хочу сказать…» И это вопрос, в котором и живые, и мертвые люди должны занимать правильную сторону. Это та причина, по которой люди взывают к сносу памятников историческим личностям, которые воспринимались как принявшие неверную сторону, и это то, почему прошлое должно быть переписано для тех, кого вы хотите спасти. 

	Наименее привлекательно в этой троице звучит понятие «интерсекциональности». Оно является приглашением к тому, чтобы провести остаток наших жизней в попытке выделить в себе и других каждую идентичность и каждое уязвимое место, а затем организоваться в соответствии с той системой справедливости, которая вырастает из постоянно сдвигающихся иерархий, которые мы обнаруживаем. Это система, которая является не просто неосуществимой, но и сводящей с ума, она выдвигает невозможные требования и стремится к недостижимым целям. Но сейчас интерсекциональность вырвалась за пределы отделений социальных наук в гуманитарных колледжах, из которых она выросла. Теперь она воспринимается всерьез молодыми людьми и – как мы увидим – закрепляется путем трудового законодательства (в частности, через «приверженность разнообразию») во всех крупных корпорациях и правительствах.

вся эта «прогрессивность», которую миллениалы и другие сейчас используют для того, чтобы «разорвать тысячелетия угнетения и/или цивилизации… была придумана около 20 минут назад». ...«чертовски опрометчиво так серьезно полагаться на такое большое количество неиспробованных эвристик, которые были придуманы вашими родителями в непроверенных областях знаний, которым нет и 50 лет».

Эта метафизика стоит за новостями о том, что Американская психологическая ассоциация считает нужным инструктировать своих членов о том, как искоренять «традиционную маскулинность» из мальчиков и мужчин[7].
когда мы смотрим на все сквозь новые линзы, которыми нас снабдили, все превращается в оружие, и это влечет за собой ненормальные и сводящие с ума последствия. Это – та причина, по которой газета «The New York Times» решила опубликовать статью, написанную чернокожим автором и озаглавленную «Могут ли мои дети дружить с белыми людьми?» И почему даже статья, посвященная смертям велосипедистов в Лондоне и написанная женщиной, может иметь заголовок «Дороги, спроектированные мужчинами, убивают женщин».

 Во второй половине XX века шла борьба за равные права для геев, которая оказалась чрезвычайно успешной и обратила вспять ужасные несправедливости истории. Затем, когда война была выиграна, стало очевидно, что борьба не прекращается. Вместо этого она видоизменяется. ГЛБ (Геи, Лесбиянки, Бисексуалы) стали ЛГБ (Лесбиянки, Геи, Бисексуалы), чтобы не уменьшать видимость лесбиянок. Затем добавилась буква Т (что произошло гораздо быстрее). Затем – буква К и несколько звезд и звездочек. По мере того, как дополнялся гей-алфавит, что-то менялось внутри движения. Оно начало вести себя в состоянии успеха так, как когда-то вели себя его оппоненты. Когда ситуация изменилась в пользу движения, произошло нечто неприятное. Десять лет назад почти никто не поддерживал идею о легализации гей-браков. Даже такие группы по защите прав гомосексуалов, как «Stonewall», не поддерживали ее. Но прошло несколько лет, и гей-браки стали одной из фундаментальных ценностей современного либерализма. Не поддерживать однополые браки – спустя всего несколько лет после того, как почти никто их не поддерживал (включая группы по защите прав геев) – означает выйти за рамки дозволенного.
как только поезд, казалось, достиг желаемого места назначения, он вдруг набрал скорость и с грохотом покатился по рельсам. 

	Такие словосочетания, как «токсичная маскулинность», вошли в обиход. Какая польза от того, чтобы отношения между полами были настолько опасными, что к мужской половине человеческого рода относились бы как к прокаженной? Или от развития идеи того, что у мужчин не должно быть права говорить о женщинах? Почему, когда женщины пробили больше «стеклянных потолков», чем когда-либо в истории, разговоры о «патриархате» и «менсплейнинге» просочились от задворок феминистских дискурсов в самое сердце таких мест, как австралийский сенат?
Внезапно – после того, как большинство из нас надеялось, что проблема уже решена – все свелось к вопросу расы. 

	Затем, наконец, мы все, сбитые с толку, наткнулись на самую неизведанную территорию. То было утверждение о том, что среди нас существует значительное число людей, которые живут в неправильных телах, и что, как следствие, все однозначные понятия, оставшиеся в нашем обществе (включая понятия, укоренившиеся в науке и в языке), должны быть полностью переформулированы. В некотором смысле споры вокруг трансгендерности дают наибольшую пищу для размышлений. Несмотря на то, что самый новый из вопросов прав также затрагивает меньшее число людей, за него, тем не менее, борются с почти несравненной свирепостью и яростью. Женщины, которые приняли неверную позицию по этому вопросу, преследуются людьми, которые в прошлом были мужчинами. Пригодность родителей, которые озвучивают то, что еще вчера было распространенным обсуждением для того, чтобы быть родителями, подвергается сомнению.

полиция интересуется людьми, которые не признают, что мужчины могут быть женщинами и наоборот.

	Все эти новые проблемы начинали свое существование как законные кампании по защите прав человека. Это та причина, почему они так далеко продвинулись. Но в какой-то момент эти кампании преодолели некий водораздел. Недовольные равенством, определенные группы стали выбирать нестабильную позицию, основанную на том, что они «лучше». Многие могут возразить, что цель состоит в том, чтобы попросту оставаться какое-то время на позиции своего превосходства, чтобы сравнять историческое игровое поле. На заре движения #МеТоо такие высказывания можно было услышать часто. Как сказал один ведущий канала CNN: «Возможно, это чрезмерная компенсация, но ничего страшного. Нам нужна компенсация»[14]. К сегодняшнему дню никто не сказал, когда эта чрезмерная компенсация будет завершена и кому мы можем доверить объявление о ее завершении.
Борьба за права, происходящая в наше время, сконцентрировалась вокруг этих токсичных и взрывных проблем. Но в процессе эти проблемы прав превратились из продукта системы в основание для новой системы. Чтобы продемонстрировать принадлежность системе, люди должны доказать свои полномочия и свою приверженность. Как можно продемонстрировать свою добродетельность в современном мире? Будучи «анти-расистом», конечно. Будучи «союзником» ЛГБТ-сообществу, разумеется. Подчеркивая, насколько сильно ваше желание – будь вы мужчиной или женщиной – уничтожить патриархат.
	Это создает проблему «прослушивания», когда публичные признания в лояльности системе должны многословно озвучиваться – вне зависимости от того, есть в этом необходимость или нет. Это – продолжение известной проблемы либерализма, которая осознавалась даже теми, кто однажды вел благородную борьбу.
Это тенденция, выявленная ныне покойным австралийским политическим философом Кеннетом Миноугом и названная синдромом «Святого Георгия на пенсии». Убив дракона, храбрый воин обнаруживает, что бродит по земле в поисках новых славных сражений. Ему нужны его драконы. В конце концов, утомившись в погоне за все более мелкими драконами, он даже размахивает мечом в воздухе, воображая, что борется с драконами.
	Если это является искушением для Святого Георгия, то представьте, что может сделать человек, который не является святым, у которого нет ни лошади, ни копья, и которого никто не замечает. Как бы они могли убедить людей в том, что, будь у них исторический шанс, они бы тоже без лишних вопросов убили дракона?
	В тех заявлениях и в поддерживающей их риторике, которые будут цитироваться в этой книге, можно увидеть множество тому примеров. Наша общественная жизнь сейчас полна людей, страстно желающих занять места на баррикадах уже после того, как революция завершилась. Или потому, что они принимают баррикады за свой дом, или потому, что возвращаться домой им некуда.
растущее число людей, имея закон на своей стороне, притворяется, что и их вопрос в отдельности, и все они, вместе взятые, являются решенными, и по ним достигнуто всеобщее согласие. Но все обстоит совершенно противоположным образом. Природа того, по поводу чего все должны были достичь единогласия, такова, что согласие по этому поводу не может быть достигнуто.

хотя расовое равенство, права меньшинств и права женщин относятся к одним из лучших достижений либерализма, они представляют собой самые непрочные основы. Попытка превратить их в фундамент сродни тому, чтобы перевернуть барный стул вверх ногами и попытаться балансировать, стоя на нем. Плоды системы не могут воспроизвести стабильность системы, которая их создала.

нас просят выполнить целый ряд прыжков и скачков, которые мы не можем сделать, и которые, возможно, делать неразумно. Нас просят верить в то, во что невозможно поверить, и нам говорят не протестовать против того, против чего многие люди сильно возражают. Например, речь идет о том, когда детям выписывают лекарства, нацеленные на остановку у них полового созревания.

Мы столкнемся с будущим, не только полным еще большего разобщения, гнева и насилия, но и будущим, в котором возможность ответной реакции против всех предложений по улучшению прав – включая хорошие – становится более вероятной. Это будущее, в котором на расизм отвечают расизмом, на очернение по признаку пола отвечают очернением по признаку пола. На каком-то этапе унижения у большинства попросту не будет причин не ответить тем же, что так хорошо сработало на них самих.

они нарушают принцип, принятый активистами за права геев еще в начале борьбы за равноправие, а именно – что никого не касается, чем занимаются взрослые люди добровольно и за закрытыми дверями. Если этот принцип применим к гей-сообществу, то он, безусловно, применим и к христианским фундаменталистам, и к другим группам.

В книге «О свободе», впервые опубликованной в 1859 году, Джон Стюарт Милль изложил четыре причины, почему свобода слова необходима свободному обществу: первая и вторая причины – это то, что противоположное мнение может быть верным или частично верным, и должно быть услышано, чтобы можно мы могли откорректировать свои ошибочные мнения; третья и четвертая – то, что, даже если противоположное мнение ложно, озвучивание его поможет людям помнить об истине и предотвратит скатывание в невежественную догму, которая, не зная себе противоречий, со временем рискует превратиться в бессмыслицу[17].

Смещение от позиции морального порицания к высказыванию порицания любому, чьи взгляды хоть немного выступают за рамки новоприобретенного мышления.

Почти сразу после того, как в Германии были легализованы однополые браки, поддержка их стала обязательным условием для получения гражданства на федеральной земле Баден-Вюртемберг.

	Эта идея – любопытное заключение, к которому пришла наша культура. В целом в обществе принято считать, что когда люди объявляют себя геями, они приходят к своему естественному состоянию. Для большинства людей это честное признание их обществом и принятие себя: они достигли естественного и правильного для себя состояния. Но странность здесь состоит в том, что каждый из тех, кто являлся геем, а затем стал называть себя гетеросексуалом, становится не только объектом остракизма и подозрительного отношения, но и распространенного сомнения в том, что он или она по-настоящему честны с собой. С гетеросексуалом, ставшим геем, проблем нет. Но на гея, ставшего гетеросексуалом, ложится бесконечное подозрение. Из преимущественно склонной к гетеросексуальности культура стала больше склоняться к гомосексуальности.
которой этой проблеме уделяется так мало внимания. Для многих геев и лесбиянок идея о том, что сексуальная ориентация пластична, и что то, что направлено в одну сторону, может развернуться в другую – это атака лично на них. И у их беспокойства есть основания. Многие геи слышат в этом предположении отголоски страшных слов «Это всего лишь такой период». Геи считают такое предположение чрезвычайно оскорбительным и разрушительным для их отношений с родителями, родственниками и другими людьми.

исследование 2018 года показало, что только две трети представителей поколения Z называют себя «исключительно гетеросексуалами».

тот факт, что одна строгая идентичность может смениться другой, а затем – и флюидностью, говорит о том, что произошло нечто большее, чем скачок от одной догмы к другой. Это говорит о глубокой неуверенности насчет одного основополагающего и редко упоминаемого факта, а именно – что мы по-прежнему не имеем понятия о том, почему некоторые люди – геи.

только в 1973 году Американская ассоциация психиатров решила, что для того, чтобы продолжать считать гомосексуальные наклонности расстройством, не хватает научных данных. В тот год гомосексуальность была вычеркнута из списка психических расстройств, который вела Американская ассоциация психиатров (редкий случай, когда из этого вечнорастущего тома что-либо удаляется). Всемирная организация здравоохранения сделала то же самое в 1992 году.
	Однако из того, что гомосексуальность не является психическим расстройством, не следует, что она – полностью встроенное и неизменное состояние.
В 2014 году Королевский колледж психиатров в Лондоне выпустил увлекательное «заявление о сексуальной ориентации». Они были похвально непреклонны в своем осуждении всего, что могло бы стигматизировать тех, кто называет себя геями. А также объяснили, что в любом случае ККП не верит, что терапия, направленная на изменение сексуальных предпочтений пациента, работает – хоть в ту, хоть в другую сторону. ККП был одинаково бессилен и в том, чтобы сделать гея гетеросексуалом, и в том, чтобы сделать гетеросексуала геем. И все же они делают довольно важное заявление, а именно – что «Королевский колледж психиатров считает, что сексуальная ориентация определяется комбинацией биологических и постнатальных культурных факторов»[25]. Они цитируют ряд источников, обосновывающих это заявление, а затем продолжают: «Нет никаких данных, выходящих за рамки этого и вменяющих какому-либо выбору возможность определять сексуальную ориентацию»[26].
ККП заявляет следующее:
	«Не совсем верно, что сексуальная ориентация является неизменной или не может варьироваться в течение жизни. Тем не менее, для многих людей сексуальная ориентация тяготеет к тому, чтобы быть преимущественно гетеросексуальной или гомосексуальной. У бисексуальных людей в этом смысле есть некоторая степень выбора, в рамках которого они могут сосредоточиться на своей гетеросексульной или гомосексуальной стороне.
	Также это касается людей, недовольных своей сексуальной ориентацией – будь то гетеросексуальная, гомосексуальная или бисексуальная – похоже, есть некое поле для исследования терапевтических возможностей для оказания им помощи в том, чтобы жить с ней в гармонии, уменьшить количество переживаний и достичь большей степени принятия своей сексуальной ориентации»[27].
	Американская ассоциация психологов согласна с этим утверждением. Ее новейший совет по этому поводу звучит так:
	«Среди ученых нет консенсуса в вопросе о том, по каким конкретно причинам человек развивает гетеросексуальную, бисексуальную или гомосексуальную ориентацию. Несмотря на то, что были проведены многие исследования, посвященные изучению возможных генетических, гормональных, связанных с развитием, социальных и культурных причин влияний на сексуальную ориентацию, не было обнаружено ничего, что позволило бы ученым прийти к выводу, что ориентацию определяет один конкретный или несколько факторов. Видимо, социогенетизм и биогенетизм оба играют важную роль; многие люди почти или вовсе не ощущают возможность выбора своей сексуальной ориентации»[28].
	Royal College of Psychiatrists’ statement on sexual orientation, Position Statement PS02/2014, April 2014 (https://www.rcpsych.ac.uk/pdf/PS02_2014.pdf).
	Website of the American Psychological Association, ‘Sexual Orientation & Homosexuality’ (http://www.apa.org/topics/lgbt/orientation.aspx) accessed August 2018.

В 1940-х годах сексолог Альфред Кинси провел то, что на тот момент было самой изощренной и обширной полевой работой в области сексуальных исследований. Несмотря на некоторые уязвимости в методологии, результаты его работы в течение многих лет признавались довольно точными. В научных работах, которые и были продуктом его исследования («Сексуальное поведение человека мужского пола», 1948, и «Сексуальное поведение человека женского пола», 1953), Кинси и его коллеги объявили, что обнаружили, что как минимум 13 % мужчин были «преимущественно гомосексуальны» в течение как минимум трехлетнего периода в возрасте от 16 до 55 лет и что примерно у 20 % женщин был некий опыт с человеком своего пола. Знаменитая «шкала сексуального опыта», изобретенная Кинси, стала основой для сенсационного открытия – около 10 % людей в мире гомосексуальны. В последующие после работы Кинси годы эта цифра – как и многое другое, связанное с темой гомосексуальности – была предметом споров. Религиозные группы поощряли любые исследования, которые показывали, что эта цифра на самом деле ниже. К примеру, они уцепились за проведенный в 1991 году «Американский национальный опрос мужчин», который утверждал, что только 1,1 % мужчин «исключительно гомосексуален», и в Национальную статистическую службу Великобритании, которая назвала такую же цифру двадцать лет спустя.
В 1993 году опрос, основанный на личных интервью и проведенный американским институтом Гутмахера, назвал сенсационную цифру: лишь 1 % человеческой популяции гомосексуален. Эта цифра – на тот момент самая маленькая – и стала взята на вооружение этими же религиозными группами. Председатель Коалиции традиционных ценностей радостно объявил, что «правда наконец выплыла наружу». А один радиоведущий с правыми взглядами сказал: «Наконец наша правота получила подтверждение».
в то время как в Миссисипи примерно 4,8 % от интернет-запросов, связанных с порнографией, направлены на поиск гей-порно, в Род-Айленде из количество составляет 5,2 %. Со всеми необходимыми оговорками (например, включающими людей, которые смотрели гей-порно просто из любопытства) Стивенс-Давидовиц пришел к выводу, что численность геев в США составляет около 5 %.

 В 1977 году чуть более 10 % американцев считали, что геями рождаются. Но в 2015 году в этом была уверена почти половина жителей США. В течение того же периода число американцев, считавших, что гомосексуальность – «результат воспитания и окружающей среды», сократилось вдвое по сравнению с 60 % в 1977-м. Не является совпадением и то, что моральные настроения американцев относительно гомосексуальности невероятно изменились в течение того же периода. Опросы, проведенные институтом Гэллапа в промежутке с 2001 до 2015-го, показали, что в 2001 году 40 % американцев считали гомосексуальные отношения «морально приемлемыми», а в 2015 году так думали уже 63 %. Количество тех, кто считал такие отношения «неправильными», в течение того же периода сократилось с 53 % до 34 %. Опрос показал, что единственным фактором, повлиявшим на перемену настроения, стало то, что многие опрошенные лично были знакомы с каким-то геем – то мог быть член семьи, друг или коллега по работе. Этот фактор имел значительные последствия для других движений за гражданские права. Вторым очевидным фактором было повышение видимости геев в публичной сфере.

если человек является алкоголиком или имеет наркотическую зависимость, люди будут склонны считать, что в этом – его неудача, и для ее преодоления нужно научиться владеть собой. Эта неудача – результат его собственной слабости, неумения расставлять приоритеты и в целом моральной распущенности. С другой стороны, если человек не может исправить свое поведение, то его нужно не винить, а рассматривать как жертву обстоятельств, которой он и является. Беспробудный пьяница может быть головной болью для всех окружающих, однако, если утверждается, что он родился со склонностью к алкоголизму – или даже имеет некий «ген алкоголика» – его можно увидеть в ином свете. Вместо критики он получит всякого рода сочувствие. Если бы алкоголизм был приобретенным свойством, этого человека воспринимали бы как слабого или даже плохого. В целом мы, современные люди, с большим сочувствием относимся к поведению, которое не может поддаваться изменению, но мы все еще довольно критичны или находим сомнительным стиль жизни, который считаем свободным выбором человека – особенно если это поведение причиняет неудобства окружающим. Гомосексуальность могла бы восприниматься как неудобство для общества с репродуктивной точки зрения, и поэтому вопрос о том, что она из себя представляет, является вполне обоснованным.

	Пока что «гомосексуальный ген» остается неуловимым. Это не означает, что однажды он не будет найден. О многом говорят распри, которые идут вокруг него. В целом христиане-фундаменталисты и многие другие хотели бы, чтобы «гомосексуальный ген» не был бы найден, поскольку обнаружение его могло бы серьезно пошатнуть их картину мира («Бог делает людей геями?») и повлияло бы на их позицию в этом вопросе. Люди гомосексуальной ориентации, с другой стороны, конечно, заинтересованы в том, чтобы этот ген был обнаружен, поскольку это могло бы навсегда оградить их от любых намеков на то, что их гомосексуальность – приобретенное поведение.

	Аристотель лишь вскользь упоминает гомосексуальность в своей «Никомаховой этике». Он включает гомосексуальность в список, который мало кому понравился бы сегодня. В своем описании «нездоровых» и «патологических» состояний в 7-й книге «Никомаховой этики» он говорит о таких обычных ситуациях, когда одна женщина вскрывает беременный живот другой женщины и пожирает ребенка, или когда человек приносит в жертву и поедает свою мать, или когда раб поедает печень другого раба. Такое поведение Аристотель считает следствием «болезни», включающей «безумие». Но другие состояния происходят из «привычки» – например, выдирать волосы, грызть ногти и предаваться гомосексуальным связям. Или содомии. Возможно, педерастии.
Он считал, что гомосексуальность – свойство, которое является врожденным у одних людей, а у других – следствием «условий жизни». Единственная разница состоит в том, что достоверный источник в XXI веке вряд ли приведет в качестве примера то, что Аристотель назвал «условиями жизни». Он приводит пример: «Как у тех, кто с детства подвергался насилию».

	Одна из немногих вещей в работе Фуко, которая кажется очевидной – это то, что он, похоже, сам понимал, что сексуальная идентичность не является хорошей основой для построения формальной идентичности. Действительно, ближе к концу последнего тома «Истории сексуальности» он дивится тому, как что-то, что веками считалось разновидностью какого-то «безумия», должно было стать центральным элементом нашей «ясности», и что наша «идентичность» должна теперь стать источником того, что раньше «воспринималось как непонятное и безымянное побуждение». Секс стал, как он утверждает, «более значимым, чем наша душа, почти более значимым, чем наша жизнь». Сделка Фауста, «искушение которого было привито нам», заключается в том (как он утверждает), чтобы «обменять жизнь во всей ее полноте на секс как таковой, на правдивость и суверенность секса. Секс стоит того, чтобы за него умереть». Несмотря на то, что его последователи, похоже, считали иначе – и несмотря на то, что Фуко не слишком глубоко погрузился в эту тему – кажется, будто и он заметил, какое непрочное основание для построения идентичности представляет собой секс и даже сексуальная ориентация.

Даже на своих собственных условиях эта композиция крайне неустойчива и противоречива. У геев и лесбиянок нет практически ничего общего. Прозвучит довольно примитивно, но геи и лесбиянки не всегда состоят в теплых отношениях друг с другом.
бисексуалы продолжают восприниматься не столько как часть того же «сообщества», сколько как предатели в его рядах.

	Эта сторона может быть описана (и самоописана) не как «геи», а как «квиры». Это была – и есть – группа людей, которая считает, что влечение к людям своего пола означает нечто большее, чем влечение к людям своего пола. Эта группа людей считает, что влечение к своему полу должно стать только началом огромного пути. Первым шагом к тому, чтобы не просто научиться жить, но и нарушать привычные правила жизни. В то время как геи могут хотеть просто быть принятыми в обществе, квиры хотят, чтобы их воспринимали как принципиально отличающихся от всех остальных, и стремятся к разрушению того порядка, к которому пытаются приспособиться геи. Это – редко замечаемое, но центральное для сообщества разделение, существующее столько, сколько существует сама гей-идентичность.
Движение за права геев идентифицировало себя с движениями, которые не просто были революционными, но и противопоставляли себя обществу, в которое оно стремилось быть принятым. В каждое последующее десятилетие начиная с 1960-х это разделение воспроизводится в гей-сообществе.

Среди тех, кто призывает к равенству, всегда будут люди, путающие эксгибиционизм с активизмом, считающие, что никто до конца не свободен и не равен, пока не обладает правом надеть собачий ошейник и поводок и идти на четырех конечностях, сопровождаемый «хозяином», по полной людей улице. 

Те, кто отстаивает «квир» – сторону гомосексуальности, склонны к тому, чтобы преподносить гомосексуальность как полноценную занятость. Те же, кто называет себя геями, их недолюбливают.

	Среди всех разговоров о «равенстве» все же нет ничего, что говорило бы о том, что геи хотят абсолютного равенства. Выглядит так, будто многие из них хотят быть равными, но с небольшим «гей-бонусом».

Фактически, в то время как лесбиянкам это удается значительно проще, двоим геям невероятно тяжело завести биологических детей, и даже если у них это получится, все равно ребенок будет носить биологический отпечаток лишь одного из отцов,
даже эта ситуация, в которой два гея производят на свет ребенка с ДНК одного из них – для большинства геев недоступна. Она доступна только богатым геям. Яйцеклетка и услуги суррогатной матери стоят недешево.

	Но философия «не просто равный, но лучший» продолжает жить не только в спорах, связанных с вопросом о геях, но и во многих других. В 2014 году исследователи из Мельнбурнского университета опубликовали исследование, которое показывало, что дети однополых пар – более здоровые и счастливые, чем дети, выросшие у гетеросексуальных пар. Главный исследователь, работавший над этим проектом, доктор Саймон Крауч, заявил, что причиной этого превосходящего уровня счастья было то, что однополые пары не подвержены традиционным «гендерным стереотипам», и это приводит к формированию «более гармоничного семейного союза»[50].
Похожие утверждения, основанные на аналогичных двусмысленных данных, больше похожих на пропаганду, чем на анализ, возникают со значительной регулярностью.

	К примеру, в марте 2018 года исследователи из Института Уильяма в Юридической школе Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе опубликовали результаты исследования 515 пар в Вермонте, которое велось 12 лет. Согласно этому исследованию, гей-пары с большей вероятностью оставались вместе, чем лесбийские пары или гетеросексуальные пары. Это быстро попало в гей-прессу и распространилось повсюду под заголовками «Гей-браки менее склонны распадаться, чем гетеросексуальные браки, как показывает исследование»[53].
	
	Царствование волшебного гея-эльфа действительно установилось на сегодняшний день как один из приемлемых обществом путей жить в ладу с гомосексуальностью. Геи теперь могут сочетаться браком, как и все, могут притворяться, будто заводят детей тем же путем, что и все, и в целом доказывают, как это делают Дастин Лэнс Блэк и Том Дейли на своем YouTube-канале, что геи – безобидные люди, которые и впрямь проводят всю жизнь, будучи миленькими и готовя капкейки. Как писал Эллис, «Милый, Не Несущий в Себе Сексуальной Угрозы и Суперуспешный Гей предположительно предназначен судьбой для того, чтобы превратить Гетеросексуалов в доблестных геелюбивых защитников – до тех пор, пока вышеуказанный гей не ведет беспорядочную жизнь, не демонстрирует сексуальность и не доставляет проблем»[60]. Бывший enfant terrible американской художественный литературы смог вскрыть и назвать проблему своим именем.
существует множество стадий между легкостью нахождения рядом с людьми и желанием жестоко расправиться с ними. Геи заставляют гетеросексуалов по-настоящему нервничать. Возможно, многие, большинство или даже все гетеросексуалы испытывают нечто подобное, очень далекое от неприязни, но все же нервирующее. В то время как многие из публицистических и научных работ, написанных о том, что стало известным как «гомофобия», фокусировались на неверных предпосылках для этого, вероятные причины гомофобии игнорировались. Это больше касается мужской гомосексуальности, чем женской. По многим историческим и социальным причинам женская гомосексуальность редко воспринималась атакой на социальный порядок такого масштаба, как мужская гомосексуальность. И это могло происходить потому, что в природе мужской гомосексуальности есть нечто такое, что задевает самую суть одного из важнейших аспектов сексуальности не просто некоторых людей, а всех людей.
	В корне практически всех женских и мужских влечений к противоположному полу есть целый ряд вопросов, на которые нет ответа и, возможно, никогда не будет. Есть загадки и неразбериха, которые возникают на всех этапах ритуала свиданий. Они являют собой сюжет практически для всех комедий и трагедий с древнейших времен до наших дней. Но важнейшие и непреходящие вопросы скрываются под поверхностью ритуалов ухаживаний и свиданий и часто становятся очевидными, когда дело доходит до ритуала спаривания. Женщины хотят знать, что привлекает мужчин, чего они хотят и что чувствуют – если вообще чувствуют что-то – во время сексуального акта.

Тиресий однажды наткнулся на пару огромных змей, спаривающихся в позеленевшем теле трупа. Он ударил их посохом и немедленно превратился из мужчины в женщину. Проведя семь лет в качестве женщины, на восьмой год он опять обнаружил змей и вновь их ударил. «Если побивание вас несет в себе волшебную силу \ Переменить пол побивающего, \ Я ударю вас вновь», – говорит он. Он бьет их и вновь обращается в мужчину.
	Зевс и Гера призывают Тиресия, поскольку хотят, чтобы он вынес суждение в споре о том, кто получает больше удовольствия от соития – мужчины или женщины. «Путешественник между полами» объявил, что Зевс был прав: женщины получают больше удовольствия. Оскорбленная, Гера ослепляет Тиресия, и, чтобы компенсировать его слепоту (так как ни один бог не способен отменить деяние другого бога) Зевс наделяет его даром предвидения – даром, который позже позволит Тиресию предсказать судьбу Нарцисса.

Секс между мужчинами растворяет инаковость и превращает в схожесть в идеальном смешении: нет ничего, что одна сторона не знает о другой. Если эмоциональная цель полового акта состоит в том, чтобы целиком узнать другого, то гомосексуальный акт в этом смысле идеален, поскольку в нем наконец возможно полное узнавание опыта другого. Однако, поскольку объект этого знания уже полностью известен обеим сторонам, акт также в некотором смысле избыточен.
	

У всех женщин есть что-то, чего хотят гетеросексуальные мужчины. Они – владелицы, обладательницы какого-то волшебства. Но вот какая штука: похоже, мужчины-геи тоже в курсе их секрета. Кому-то от этого свободнее. Некоторым женщинам всегда будет нравиться говорить с геями о проблемах – в том числе сексуальных – мужчин. Точно так же, как гетеросексуальным мужчинам нравится говорить с немного билингвальным другом, который мог бы помочь им выучить язык. Но есть и те, кому это всегда будет внушать тревогу. Поскольку для них гомосексуалы всегда будут теми – особенно мужчины-геи – кто слишком много знает.

	В 1911 году появился знаменитый постер под названием «Индустриальные рабочие мира», изображающий то, что, как утверждалось, являлось «Пирамидой капиталистической системы». Внизу пирамиды находились храбрые мужчины, женщины и дети рабочего класса. Своими гордо расправленными, крепкими и тем не менее напряженными изо всех сил плечами они поддерживают все сооружение. «Мы работаем за всех» и «Мы кормим всех» – эти подписи сопровождали самую нижнюю, но самую фундаментальную часть системы. На этаж выше над ними, попивая вино за обедом, в смокингах и вечерних платьях, расположился благополучный капиталистический класс, поддерживаемый рабочими и имеющий возможность наслаждаться жизнью благодаря их труду. «Мы едим за вас», – написано на их ярусе. Выше них – ярус военных («Мы стреляем в вас»). Над ним – ярус духовенства («Мы дурачим вас»). Еще выше – ярус монарха («Мы правим вами»). И наконец, балансирующий на самом верху пирамиды, даже выше монарха, расположился большой мешок денег с нарисованными на нем знаками американского доллара. Самый верхний ярус государства был подписан: «Капитализм».
Одна из примет, указывающих на то, что эта новая система базируется на марксистских основаниях, – это тот факт, что капитализм все еще находится на вершине пирамиды угнетения и эксплуатации. Но другие верхние ярусы этой иерархической пирамиды теперь наполнены другими группами людей. На ее вершине – люди с белой кожей, мужского пола и гетеросексуальной ориентации. Им не обязательно быть богатыми, но если они богаты, так даже хуже. Ниже, под этими тираническими мужчинами-повелителями, расположились все меньшинства: главным образом геи, все, у кого цвет кожи отличается от белого, женщины и трансгендерные персоны. Эти люди принижены, угнетены, сдвинуты на второй план и всячески сделаны незначительными этой белой, патриархальной, гетеросексуальной, «цис» – системой. Точно так же, как марксизм должен был освободить рабочего и разделить богатство между людьми, так и в этой новой версии старого заявления сила патриархальных белых мужчин должна быть у них отобрана и справедливо поделена между значимыми группами меньшинств.

Одно исследование американских университетов, проведенное в 2006 году, показало, что 18 % профессоров социальных наук радостно идентифицировали себя как «марксистов». И несмотря на то, что есть кафедры, на которых работает относительно небольшое количество марксистов, любая область знаний, в которой одна пятая часть от общего числа профессоров, как выяснилось, верит в чрезвычайно спорную (мягко говоря) догму, может вызвать вопросы. Тот же самый опрос показал, что 21 % профессоров социальных наук могли бы назвать себя «активистами», а 24 % – радикальными. Это значительно больше, чем количество профессоров, готовых назвать себя «республиканцами», в любой области наук.
Начиная с Мишеля Фуко, эти философы впитали идею того, что общество – это не бесконечно сложные системы доверия и традиций, развивавшиеся с течением времени, а что-то, что воспринимается исключительно через призму «власти». Видение всех человеческих взаимоотношений в таком свете искажает, а не делает более различимым, и дает нам нечестную интерпретацию наших жизней. Безусловно, власть как сила существует в этом мире, но также существуют милосердие, прощение и любовь. Если вы спросите большинство людей о том, что для них является важным в жизни, очень немногие скажут «власть». Не потому, что они плохо читали Фуко, а потому, что это извращение – смотреть на все в жизни сквозь такую маниакальную линзу.
	Как бы там ни было, человеку, который нацелен на то, чтобы найти виноватых, а не прощать, Фуко поможет все объяснить.

Начиная с Антонио Грамши они также впитали в себя концепцию культуры как «гегемонии», контроль над которой как минимум так же важен, как рабочий класс. От современника Фуко Жиля Делеза они взяли идею того, что роль индивида – увидеть насквозь и размотать сеть, которой его опутала культура, в которой он родился. И всегда и везде стоит цель – взятая из французской критической теории – «деконструировать» все. «Деконструировать» в академическом сообществе столь же важно, сколь важно «конструировать» во всех остальных частях общества. Действительно, любопытным свойством академического сообщества в последние годы стало то, что не было такой вещи, которую оно не пожелало бы деконструировать – за исключением себя самого.
	Процесс деконструкции возникал в некоторых областях знания, но нигде это не происходило столь быстро и всеобъемлюще, как в распространяющих метастазы ответвлениях социальных наук.
Важнейшая задача этого сегмента академического сообщества в течение последних десятилетий – первое, что нужно «расплести», – это атаковать, подорвать и, наконец, свергнуть все, что до этого казалось нерушимыми определенностями, включая законы биологии. Итак, знание того факта, что существуют два различных пола, превратилось в предположение, что есть два различных гендера. А оттуда все было подведено к тому, что оказалось – по меньшей мере в университетах – популярным в широких кругах суждением, что фактически такой вещи, как гендер, не существует. Гендер не реален, он лишь является «социальным конструктом».
проделывалась такая же работа – со ссылками на тот же ряд философов – чтобы утвердить, что, как и гендер, раса фактически является социальным конструктом, «культурным предположением» и «повторяющимся социальным перформансом».
	Только после этого «расплетения» началось «плетение» новой идеологии. Здесь в игру вступили основополагающие тексты о социальной справедливости и интерсекциональности. Расчистив пространство, они, как оказалось, освободили его для своих идей.
«Белая привилегия» на удивление ясно написана и делает понятное заявление – что люди должны признать привилегии, присутствующие в их жизнях. Она говорит, что люди, получающие выгоду от существующих структур власти, не «заработали» эту власть. И, что самое главное, она утверждает, что множество групп (включая людей, обладающих различными сексуальными ориентациями и относящихся к разным расам) страдают от «взаимосвязанных видов угнетения». Будто бы все представители «кафедр исследования обид» собрались на одном большом семинаре.
постмарксист, уроженец Аргентины Эрнесто Лакло (умер в 2014-м), провел 1980-е в попытках решить некоторые проблемы, которые, как он считал, возникли. Вместе со своей супругой и соавтором Шанталь Муфф он создал то, что потом стало одной из ранних основ будущей политики идентичности. Свою работу 1985 года «Гегемония и социалистическая стратегия» они начинают с того, что благородно отмечают, что социализм столкнулся с «возникновением новых противоречий». «Традиционный дискурс марксизма», по их словам, «фокусировался на классовой борьбе» и «противоречиях капитализма». Однако понятие классовой борьбы теперь необходимо изменить. Они спрашивают:
	«До какой степени необходимо изменить понятие классовой борьбы, чтобы можно было работать с новыми политическими субъектами – женщинами, национальными, расовыми и сексуальными меньшинствами, антиядерными и антиинституциональными движениями и т. д. – явно антикапиталистического характера, но идентичность которых не сконструирована вокруг конкретных «классовых интересов»?»
	Необходимо отметить, что это – не какая-то непонятная книга, а регулярно цитируемая. Действительно, Google Scholar показывает, что ее цитировали более 16 000 раз.
	Естественно, они осознают, что эти новые движения могут привнести и новые противоречия. К примеру, они говорят, что «классовая политическая субъектность белых рабочих» может быть «определена расистскими или антирасистскими настроениями», которые «очевидным образом важны для борьбы рабочих-иммигрантов». Оба автор являются исключительно многословными, и совершенно непонятно, как продраться через такие сложные формулировки. Они постоянно пишут об «определенных занятиях», «организационные формы», а временами почти каждое слово – слово «частично». Несмотря на то, что целый ряд выводов в работе Лакло и Муфф довольно расплывчат, есть то, о чем они говорят четко, а именно – о полезности новых социальных движений, таких, как женское движение, для социалистической борьбы.
Основное преимущество звучит так:
	«Их враг определяется не своей функцией эксплуатации, но обладанием определенной властью. И эта власть также не проистекает из отношений производства, но является результатом особенности формы социальной организации в современном обществе. Это общество – капиталистическое, но это не единственная его характеристика; оно также сексистское и патриархальное, не говоря уже о том, что и расистское».
	Лакло и Муфф четко подробно описали свою попытку найти или создать новый вид «эксплуатируемого» человека. Рабочие классы могли быть эксплуатируемы, но не способны осознать этот факт; они подвели своих теоретиков и в целом не смогли проследовать путем прогресса, изложенным перед ними. Для Лакло и Муфф этот прогресс был очевиден: он проходил через II интернационал, ленинизм, Коминтерн, Антонио Грамши, Пальмиро Тольятти и сложности еврокоммунизма. Но не все действовали согласно им. В любом случае, можно если не заменить разочаровавших рабочих кем-то, то добавить к ним кого-то еще.
	«Подъем нового феминизма, протестные движения этнических, национальных и сексуальных меньшинств, антиинституциональная и экологическая борьба, ведущиеся маргинализированными слоями населения, антиядерное движение, нетипичные формы социальной борьбы в странах капиталистической периферии – все это подразумевает расширение социальной враждебности в большое количество областей, что создает потенциал, но не более того, для прогресса в сторону более свободных, демократических и эгалитарных обществ».
	Смысл в том, что эти новые группы людей могут быть полезными.
	
после того, как критическая расовая теория и гендерные исследования сделали свое дело, было ли нетрудно объяснить, почему некоторые вещи, которые казались устойчивыми (особенно пол и раса), стали, по сути, социальными конструктами, а другие, которые казались более изменчивыми (не в последнюю очередь – сексуальная ориентация) стали выглядеть полностью неизменными?
	Если эти вопросы и остановили кого-то, то ненадолго. Одной из черт марксистских философов всегда было то, что они, столкнувшись с противоречиями, не спотыкаются и не задают себе вопросов, как это сделал бы любой, кто стремится узнать правду. Марксисты всегда устремлялись к противоречиям. Гегельянская диалектика продвигается только посредством противоречий и, стало быть, всех видов сложностей – кто-то мог бы назвать их абсурдностями – которые встречаются на пути и которые приветствуются и почти принимаются, как если бы они были полезными, а не причиняющими вред делу. Любой, кто надеется, что теория интерсекциональности растворится в условиях всех присущих ей противоречий, не знает, какие мириады противоречий марксист может держать в голове одновременно.
	Идеологические дети политики идентичности и интерсекциональности, похоже, счастливы занимать идеологическое пространство, заваленное противоречиями, абсурдностями и лицемерием. К примеру, одним из основополагающих принципов в фем-исследованиях является то, что жертвам сексуального насилия необходимо верить. Дискуссия об изнасилованиях, жестоком обращении, домашнем насилии и злоупотреблении властным положением лежит в основе фем-исследований.
	
Оружием (обвинения в расизме, сексизме, гомофобии и, наконец, трансфобии) было слишком легко завладеть, а наказания за несправедливое, необоснованное и даже легкомысленное его использование не было.
Как писал Стивен Пинкер в 2002 году, «многие писатели страстно хотят дискредитировать любое предположение о врожденном устройстве человека, что выкидывают логику и цивилизованность в окно… Анализ идей теперь часто заменяется политической клеветой и личными выпадами… Отрицание человеческой природы распространилось за пределы академического сообщества и привело к разрыву между интеллектуальной жизнью и здравым смыслом».
	Конечно, это так. Поскольку целью большого количества академических кругов перестали быть исследования, обнаружение и распространение истины. Целью стало создание, взращивание и пропаганда конкретного – и любопытного – вида политической деятельности. Целью стало не знание, а активизм.
	Этот факт скрывается несколькими способами. В первую очередь путем притворства, будто эти академические политические заявления есть не что иное, как наука. Десятилетиями, в течение которых социальные науки разрабатывали основы интерсекциональности, они постоянно преподносили свои заявления так, будто слово «социальный» в их названии не было, зато слово «наука» было истинным. Опять же, здесь они следовали путем, который отсылает к Марксу через Николая Бухарина, Георгия Плеханова и II интернационал. Во всех этих случаях утверждения преподносились как научные, в то время как они представляли собой не столько даже политику, сколько магию. Это было притворство, маскирующееся под науку.
	Другой любопытной особенностью интерсекционального движения является маскировка, которую оно использует. Не считая самой популярной работы Макbнтош, одной особенностью, которой обладают и которую разделяют все распространители идеологии социальной справедливости и интерсекциональности, является то, что их работы совершенно нечитабельны. Их письмо обладает умышленно запутанным стилем, используемым тогда, когда автору нечего сказать или когда ему нужно скрыть тот факт, что то, что он пишет, не является правдой.
Любому студенту, размышляющему о том, действительно ли мир таков, может быть мгновенно представлена библиотека устрашающих свидетельств того, что абракадабра, которую он никак не может понять, – его вина, а не вина автора абракадабры.
	Одной из наиболее прекрасных вещей, случившихся за последние годы, была работа «Концептуальный пенис как социальный конструкт». Это была академическая статья, опубликованная в 2017 году, в которой говорилось:
	«Пенис по отношению к мужественности – бессвязный конструкт. Мы заявляем, что концептуальный пенис более понятен не как анатомический орган, но как гендерно-перформативный, в высшей степени изменчивый социальный конструкт».
	Это исследование было отрецензировано и опубликовано в академическом журнале под названием «Cogent Social Sciences». Проблема была лишь в том, что это был розыгрыш, устроенный двумя учеными – Питером Богоссяном и Джеймсом Линдси – которые погрузились в академическую литературу нашего времени.
	В 2018 году те же ученые вместе с Хелен Плакроуз смогли опубликовать статью под названием «Человеческие реакции на культуру насилия и квирперформативности в городском парке для собак города Портленд, штат Орегон» в журнале, посвященном «феминистской географии». В этой статье говорилось, что приставания возбужденных собак в портлендских парках являлись свидетельством «культуры изнасилования», которую многие академики и студенты к тому моменту начали называть самой перспективной линзой, сквозь которую можно смотреть на наше общества. Другая статья, опубликованная в журнале, посвященном «феминистской социальной работе», называлась «Наша борьба – Моя борьба». В ней обманщики успешно соединили отрывки из «Mein Kampf» с пастишами из жаргона феминистской теории социальной справедливости и выдали полученный текст за академическое исследование. В третьей статье, опубликованной в издании «Sex Roles», авторы утверждали, что использовали «тематический анализ застольных бесед» для того, чтобы провести двухлетнее исследование того, почему гетеросексуальные мужчины предпочитали обедать в ресторане «Hooters».
	Шутка, которую разыграли Богоссян и его коллеги, доказывала несколько чрезвычайно серьезных вещей. Оказалось, что не только эти поля исследований оказались площадкой для мошенничества, но и не было ничего, что нельзя было бы сказать, исследовать или заявить – до тех пор, пока сказанное укладывалось в рамки уже существующих теорий и предположений в этих исследовательских полях и использовало их ужасный язык. До тех пор, пока люди готовы говорить, что мы живем в патриархальном обществе, «культуре насилия», в гомофобной, трансфобной и расистской культуре; до тех пор, пока они предъявляют обвинения своему собственному обществу и рассеиваются в восхищении любым другим обществом (из списка одобряемых), утверждать можно будет все что угодно. До тех пор, пока верят в пирамиду угнетения и пропагандируют ее другим, практически все что угодно может попасть в канон нечитабельной и нецитируемой академической литературы.
Настоящая ошибка заключалась в непонимании того факта, что в один прекрасный день плоды этих процессов достигнут и остальных частей общества. В инструкции 2018 года, выпущенной Американской психологической ассоциацией и посвященной тому, как ее члены должны вести себя с проявлениями «традиционной маскулинности» у мальчиков и мужчин, было написано:
	«Осознание привилегии и вредоносных влияний убеждений и поведений, которые несут в себе патриархальную власть, доказанным образом снижает уровень сексистских настроений у мужчин и взаимосвязано с участием в деятельности, направленной на достижение социальной справедливости».
	Действительно. Если бы мальчики просто могли осознать, что их гендер – не природный, а «перформативный», они смогли бы однажды сыграть более важную роль в достижении социальной справедливости – именно так, как Лакло, Муфф и поколение других радикалов и мечтали.
многие физиологические различия между мужчиной и женщиной сейчас ровно такие, какие предсказал бы эволюционный биолог (самцы в среднем крупнее самок из-за того, что в течение эволюционной истории человека процветало жестокое соперничество за партнерш. И, делая шаг в сторону того, чему в скором времени суждено было стать отдельной проблемой, он отметил расхождение в развитии между мозгом мальчиков и девочек и эффекты, которые оказывают на мозг тестостерон и андрогены. Это – стимулирующий научный ответный удар людям, заявляющим, что биологических различий между полами не существует. Как сказал Пинкер, «у теории о том, что девочки и мальчики рождаются идентичными во всем, не считая гениталий, а все остальные их различия происходят из того, как обращается с ними общество, дела идут не очень хорошо».
Факты однозначно на стороне Пинкера, но самые громкие голоса – нет. В результате с тех пор, как Линкер написал «Чистый лист», наши общества вдвое сильнее уверовали в заблуждение о том, что все биологические различия – включая различия в предрасположенностях – могут отодвигаться в сторону, отрицаться или игнорироваться. Схожий процесс происходил в сфере социальных различий. Любой родитель может заметить разницу между своими сыновьями и дочерями, но культура говорит им, что этой разницы нет, а если и есть, то это – проблема «перформативности».
	Осадок от этого весьма неприятен. Большинство людей – не гомосексуалы. Мужчинам и женщинам нужно как-то ладить между собой. И все же самообман общества насчет биологической действительности – всего лишь один из той череды самообманов, которые оно решило принять. Хуже всего то, что мы начали пытаться перестроить наши общества, и не в соответствии с биологическими фактами, а основываясь на политических фальсификациях, продвигаемых активистами из области социальных наук. Из всех вещей, разрушающих наше общество, все, что связано с полами – и в особенности отношениями между полами – возможно, является самым разрушительным.
	Путаница, которую устраивает в этом клипе Ники Минаж, является репрезентативной для целой системы вещей в нашей культуре. Она содержит неразрешимую проблему и невозможное требование. Требование состоит в том, чтобы женщина могла исполнять приватные танцы, вешаться на мужчину и трясти задом перед лицом любого, кто ей нравится. Она может заставить его пускать слюнки. Но если мужчина кладет хотя бы одну руку на нее, ситуация кардинально меняется. Она может превратиться из стриптизерши в мать-настоятельницу в мгновение ока. Она может перескочить с «Посмотри на мой зад, качающийся перед твоим лицом» на «Как ты смеешь трогать зад, которым я все это время трясла перед твоим лицом?» И это ему нужно понять, что он был не прав. Что за требование тут выдвигается? Невозможное требование, которое не может быть выполнено, но которое стало частью современной морали. Оно состоит в том, что женщине должно быть предоставлено право быть настолько сексуальной и эротичной, насколько ей хочется, но это не значит, что ее можно сексуализировать. Сексуальная, но не сексуализируемая.
	Это – невозможное требование. И не просто неразумное, но и доводящее мужчин до безумия.
Но в воздухе витают и другие. К примеру, одно из них гласит, что женщины во всех значимых смыслах – такие же, как мужчины, обладают теми же свойствами и умениями и могут посоревноваться с ними на одних условиях в любое время. Однако в то же самое время – как по волшебству – они лучше мужчин. Или лучше них каким-то конкретным образом. Похоже, все это может умещаться в одной голове, каким бы противоречивым ни было.
	
Даже если мы допустим – чего не следует делать – что власть (а не любовь, например) – это самая значимая сила, направляющая человеческие отношения, то почему мы сосредоточиваемся только на одном виде власти? Безусловно, есть виды власти – такие, например, как изнасилование – которые есть у мужчин над женщинами. И есть виды власти, которые есть у пожилых, по большей части белых, мужчин над менее успешными людьми, включая менее успешных женщин. Но в мире есть и другие виды власти. Историческая власть пожилого белого мужчины – не единственная разновидность. Разве нет такой власти, в конце концов, которой обладают женщины? «Например, какой?» – спросит кто-то. Раз уж мы уже забрались в своих рассуждениях так далеко, имеет смысл продолжить.
	Среди тех видов власти, которыми женщины безраздельно обладают, самый очевидный заключается в том, что многие женщины – не все, но многие – имеют способность делать то, что мужчинам не дано.

Не просто разрушать их, а сделать так, чтобы они разрушили себя сами. Это такой вид власти, который позволяет молодой женщине в позднем подростковом возрасте или в свои двадцать с чем-то взять мужчину, обладающего всем на свете, на пике его расцвета, измучить его, заставить его вести себя как идиот и полностью развалить его жизнь за считанные секунды.
Здесь борьба интерсекционалистов из академической дисциплины превращается в политический проект. Интересы одной из этих групп изображаются как предмет интереса и озабоченности всех остальных групп. Если они объединятся против общего врага – людей на вершине пирамиды, в чьих руках сосредоточена власть – случится что-то хорошее. Сказать, что теория интерсекциональности не была толком продумана – значит не сказать ничего. Она – со всеми своими недостатками – ни разу не подвергалась никакой осмысленной проверке на протяжении какого-либо значительного периода времени.

Все, что им удалось, – это построить новую иерархию. Иерархии не статичны. Они не всегда были таковыми в прошлом и вряд ли останутся такими в будущем. В свою очередь сторонники интерсекциональности, уроков о бессознательных предубеждениях и прочего невероятно быстро достигли успеха. И проникновение этих идей прямо в корпоративный мир демонстрирует тот факт, что была установлен новый вид иерархии. В ней есть – как и во всех иерархиях – класс угнетающих и класс угнетенных. В ней есть те, кто стремится быть добродетельными, и те, кому положение позволяет просвещать непросвещенных. На данном этапе этот новый священнический класс успешно работает над объяснением законов, по которым, с их точки зрения, работает мир.
первая волна феминизма – это та, которая началась в XVIII веке и продолжилась, по некотором оценкам, повсеместно вплоть до 1960-х годов. Она была точна в своих устремлениях и глубока в заявлениях. От Мэри Уолстонкрафт до кампании суфражисток требования первой волны феминизма определялись потребностью в равных гражданских правах. Не разных правах, а равных правах.

	Волна феминизма, начавшаяся в 1960-х, была направлена на решение проблем, которые оставались неразрешенными после получения основных прав – право женщины на работу в выбранной ею профессии и на то, чтобы быть поддержанной в этом устремлении. В Америке Бетти Фридан и ее союзницы отстаивали права не только на образование для женщин, но также на декретный отпуск и на пособие по уходу за ребенком для работающих женщин. Эти феминистки отстаивали репродуктивные права на контрацепцию и аборты – и для замужних, и для незамужних женщин. Они стремились помочь женщинам достичь того положения, в котором у них были бы такие же шансы на успех в жизни и в карьере, как у мужчин.
	Разобравшись с этими вопросами к моменту между второй и третьей волной (зависит от того, где вы и как их считаете) впервые за столько веков, к 1980-м годам феминистское движение раскололось и рассорилось из-за узких вопросов вроде того, как феминистки должны относиться к порнографии. Эти женщины, которых называли феминистками третьей волны – как и вскоре последовавшие за ними феминистки четвертой волны, возникшей в 2010-х годах – отличались яркой риторикой. От них, имеющих за своей спиной крупные сражения за равноправие, можно было бы ожидать, что они быстро решат оставшиеся проблемы, а также того, что, раз дела никогда не обстояли так хорошо, как сейчас,
	В 1991 году Сьюзан Фалуди опубликовала книгу «Ответная реакция: необъявленная война против женщин Америки». Годом позднее Мэрилин Френч (автор бестселлера «Женская комната», опубликованного в 1977 году) повторила свой успех с публикацией книги «Война против женщин». Эти чрезвычайно успешные книги были выстроены вокруг идеи о том, что, несмотря на обретение прав, сейчас ведется согласованная кампания по откату этих достижений назад. Равенство не было достигнуто, заявляли Фалуди и Френч, но возможность того, что оно может быть достигнуто, неизбежно подталкивает мужчин к тому, чтобы отнять уже полученные права. Любопытно возвращаться к этим книгам спустя четверть века, поскольку они одновременно стали абсолютно нормальными в своей области и при этом являются очевидно сумасшедшими в своих утверждениях.
ТИПА НАШЕГО ОБОСТРЕНИЯ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ ПО МЕРЕ ПРОДВИЖЕНИЯ К КОММУНИЗМУ
	В своем международном бестселлере Фалуди находила «необъявленную войну против женщин» почти в каждом аспекте жизни в западном обществе. Она видела ее в медиа и в фильмах. Она видела ее на телевидении и в одежде. Она видела ее в сфере образования и в политике. Она видела ее в экономике и в популярной психологии. Все это складывалось, по ее словам, в «возрастающее принуждение прекратить и даже обратить» миссию по достижению равноправия. Эта «ответная реакция» имеет множество очевидных противоречий. Она одновременно организована и при этом «не является организованным движением».
прямо перед глазами и в то же время была столь неуловима, что для того, чтобы ее заметить, нам потребовалась Фалуди.
	Установив свое определение феминизма как «любой попытки улучшить положение любой группы женщин посредством женской солидарности и женского взгляда», Френч утверждает, что мужчины «как класс… продолжают искать способы победить феминизм». Они стремятся отнять их достижения (в качестве примера Френч приводит «легализованные аборты»). Также они стремятся воздвигнуть над работающими женщинами «стеклянный потолок» и создать движения, направленные на то, чтобы вернуть женщин в «полностью подчиненное положение». Все это и многое другое составляет «глобальную войну против женщин».
не испытывая угрызений совести по поводу грубых обобщений о мужской половине человечества, Френч заявляет, что «единственная почва для мужской солидарности – это оппозиция женщинам»[102]. Она считает требования феминисток столь же прямолинейными. Вызов феминисток «патриархату» – это простое требование того, чтобы «к ним относились как к людям, обладающим правами», включая требование того, чтобы «мужчины не ощущали себя вправе бить, насиловать, калечить и убивать их»[103]. Какой монстр стал бы спорить с этим? И
Мужское насилие по отношению к женщинам – это не случайность и не следствие какого-то другого фактора (не говоря уже о многих возможных факторах). На самом деле это связано с тем, что «все мужское насилие по отношению к женщинам является частью целенаправленной кампании», включающей «избиения, лишение свободы, уродование, пытки, мор голодом, изнасилование и убийство»[104].
если верить Френч, мужчины организуются другими способами для того, добиться невыгодного положения для женщин во всех сферах жизни. Очевидно, мужчины добиваются этого с помощью методичной войны против женщин в любом аспекте жизни, какой можно себе представить, включая сферу образования, карьеры, здравоохранения, законодательства, секса, науки, а также «войну против женщин-матерей».
	Финальное оскорбление, по словам Френч, заключается в том, что женщинам приходится переживать не только из-за войны, которая ведется против них, но еще и из-за войны, точка. Буквальная, реальная, неметафорическая война также является проблемой и также является по своему характеру направленной против женщин. Начиная с военного языка и заканчивая военными действиями, война – это мужское действие, созданное, чтобы противостоять женщинам. В то же время женщины – это становится очевидно ближе к концу книги Френч – являются олицетворением мира.
больше всего поражает эта удивительная дихотомия, на которой она настаивает на протяжении всей книги. Все хорошее – женское. Все плохое – мужское.
 Постепенно самые экстремальные утверждения стали нормой.
	Еще одной вещью, укоренившаяся на данном этапе развития феминизма, стала форма мизандрии – мужененавистничества. Это было присуще различным людям из более ранних волн феминизма, но это никогда не было столь повсеместно и триумфально.
	
В 2016 году благотворительная феминистская организация «Fawcett Society» опросила 8000 человек, чтобы выяснить, сколько из них идентифицирует себя как «феминистов» и «феминисток». Опрос показал, что только 9 % британских женщин называют себя феминистками. Среди мужчин таковых оказалось 4 %. Большинство людей указали в опросе, что поддерживают гендерное равноправие. Вообще-то, среди мужчин было больше тех, кто поддерживает гендерное равноправие, чем среди женщин (86 % против 74 %). Но большинство противилось ярлыку «феминистов» и «феминисток».
Перспектива перепрограммирования естественных инстинктов всех мужчин и всех женщин довольно далека. В течение трех лет между 2014 и 2017 годом ученые в Beликобритании проводили исследование того, какие образы мужчины и женщины считают привлекательными. Результаты, опубликованные в академическом журнале «Feminist Media Studies», показали тревожную тенденцию. Журнал «Newsweek» суммировал результаты в заголовке «Мускулистые и обеспеченные мужчины более привлекательны для женщин и геев, и это доказывает, что гендерные роли не улучшаются». Действительно. «Улучшение» будет достигнуто только тогда, когда женщины сочтут привлекательными тех, кого они сейчас таковыми не считают.
было заявлено – а спустя пару десятков лет эта идея укоренилась в обществе, и внезапно каждый стал обязан верить в то, что пол – это не биологическая реальность, а лишь «повторяющийся социальный перформанс».
	Эта идея заложила под феминистскую повестку бомбу замедленного действия с совершенно предсказуемыми последствиями – этой проблемы мы коснемся в четвертой главе. Она оставила феминизм практически безоружным перед лицом мужчин, утверждающих, что они могут стать женщинами. Но попытка выдать «врожденное» за «приобретенное» причинила – и продолжает причинять как мужчинам, так и женщинам – больше боли, чем любая другая проблема. Она лежит в основе современного безумия. Поскольку она требует от нас веры в то, что женщины – не такие, какими мы их представляли. Она предполагает, что все, что женщины и мужчины наблюдали – и знали – до сегодняшнего дня, было просто миражом, и что все полученные знания о наших различиях и о том, как нам поладить друг с другом, неверны.

	Есть одна фраза, приписываемая то датскому специалисту в области компьютерных наук Мортену Кингу, то американскому футурологу Рою Амара, которая гласит: единственное, что мы можем сказать с уверенностью о появлении новых технологий – это то, что люди переоценивают их влияние в краткосрочной перспективе и недооценивают их влияние в долгосрочной перспективе. Не остается практически никаких сомнений в том, что после первоначального воодушевления мы значительно недооценили то, что Интернет и социальные медиа сделают с нашим обществом.
Интернет и социальные медиа ликвидировали то пространство, которое существовало между публичным и приватным языком. Социальные медиа оказались непревзойденным средством для укоренения новых догм и подавления противоположных мнений – именно тогда, когда их просто необходимо услышать.
То, что мы говорим в одном месте, может быть опубликовано в другом – и не только в любом месте в мире, но и в любое время в будущем. И поэтому нам необходимо найти способ говорить и вести себя онлайн так, как если бы мы говорили и вели себя перед всеми – зная, что стоит нам оступиться, следы наших ошибок будут доступны везде и всегда.
	 В любой момент нас могут спросить о том, почему мы забыли, ущемили, оскорбили или отрицали существование конкретного человека и других таких, как он.
перед лицом критики со стороны всего мира практически безграничное количество саморефлексии – включая осмысление своих собственных «привилегий» и прав – может выглядеть одной из немногих выполнимых и достижимых вещей. Сложные и спорные вопросы требуют серьезного осмысления. А серьезное осмысление, в свою очередь, требует того, чтобы теории пробовались на практике (это включает неизбежное совершение ошибок).
свирепые ветры современности дуют не со стороны академической философии или отделений социальных наук. Они происходят из социальных медиа. Именно там укрепляются предположения. Именно там попытки взвесить факты переупаковываются в моральные прегрешения или даже в акты насилия. Требования социальной справедливости и интерсекциональности приходятся весьма к месту в этой среде, поскольку вне зависимости от того, насколько эти требования необходимы, люди могут говорить, что стремятся к их удовлетворению. Социальные медиа – это система, которая утверждает, что может рассмотреть любые проблемы, в том числе любое недовольство. И она это делает, поощряя людей практически полностью фокусироваться на себе – а это что-то, в чем не всегда следует поощрять пользователей социальных медиа. Еще лучше, если вы чувствуете себя не на все 100 % удовлетворенными своей жизнью: вот вам тоталитарная система, способная объяснить все, с целой базой данных разъяснений о том, что именно удерживает вас от успеха.
	
Большие технологические компании нанимают тысячи людей, которые получают за свою работу шестизначные суммы и работы которых заключается в формулировании и регулировании контента – в такой форме, которая знакома любому студенту исторического факультета. На недавней конференции, посвященной модерации контента, главы Google и Facebook сообщили, что в их компаниях модерацией контента занимаются 10 000 и 30 000 человек соответственно[123]. И эти цифры, вероятнее всего, будут расти. Конечно, это не то, чем Twitter, Google и Facebook изначально планировали заниматься.
В 2018 году политика Twitter относительно «поведения, разжигающего ненависть», изменилась, и теперь Twitter смог навсегда банить людей, которые называли транссексуалов их «старым» именем, которое те носили до перемены пола, или тех, кто использовал по отношению к ним неправильные местоимения. Начиная с момента, когда человек заявляет, что он трансгендерная личность, и объявляет о смене имени, у каждого, кто называет его «старым» именем или использует по отношению к нему его «прежнее» местоимение, деактивируется аккаунт. Twitter решил, что является, а что не является поведением, разжигающим ненависть, и посчитал, что трансгендерные люди нуждаются в защите от феминисток больше, чем феминистки нуждаются в защите от транс-активистов.
Генеральный директор компании «Patreon» Джек Конте заявил:
	«Мониторинг контента и решение удалить „автора“ с платформы не имеют ничего общего с политикой и идеологией и целиком завязаны на концепте „наблюдения видимого поведения“. Смысл „наблюдения видимого поведения“ состоит в том, чтобы команда, изучающая контент, отстранилась от своих ценностей и убеждений. Это – метод изучения, полностью основанный на видимых фактах. На том, что зафиксировала камера. На том, что записало звукозаписывающее устройство. Не важно, каковы ваши намерения, ваша мотивация, не важно, кто вы, какова ваша идентичность, ваша идеология. „Команда доверия и безопасности“ смотрит только на „видимое поведение“»[127].
	По словам Конте, это – «отрезвляющая ответственность», потому что «Patreon» знает, что забанить человека на платформе означает отнять у него источник дохода. Но это то, что его компания проделывала неоднократно, и в каждом из случаев это было направлено на людей, чье «видимое поведение» было «неправильным» и было связано с «неверной» позицией по поводу одной из современных догм. Технологические компании постоянно транслируют такие догмы, и порой – самыми странными способами.

Уделяя внимание пересечениям систем угнетения, люди узнают больше о том, когда им следует промолчать и когда они могут говорить. Но все это – корректирующие меры. Они не могут заставить нас начать с нуля более справедливыми людьми. Они могут лишь исправить нас, когда мы идем по «неверному» пути.
	
Будет ли так уж плохо, если поколение или два спустя школьники будут думать, что их страна всегда выглядела так, как она выглядит сейчас? И что темнокожие и белокожие люди были довольно равномерно распределены по Европе XVII века? Будет ли какой-то вред от того, чтобы гетеросексуалы чувствовали большее расположение к гомосексуалам, включая изображения того, как те проявляют свои чувства друг к другу? Будет ли плохо, если молодые гетеросексуалы станут думать, что примерно 50 % или больше среди людей – геи? Вы можете увидеть, как легко соскользнуть в эти убеждения.
считается, что правда – это часть проблемы, препятствие, которое необходимо преодолеть. Проблему тех периодов прошлого, где разнообразия и репрезентации не хватало, можно легко решить при помощи изменения этого прошлого.
В стремлении к антирасизму эти люди превращают вопрос расы из одной из важных тем в нечто более важное, чем все остальное. В тот самый момент, когда вопрос расы мог наконец быть сочтен решенным, они вновь решили сделать его самым важным.
когда расовые различия стали уменьшаться, они неожиданно превратились в разрозненные специализированные секции: теперь «литература чернокожих», как и «гей-литература» и «литература женщин», обзавелась своим собственным отделом в книжных магазинах и библиотеках.
Точно так же, как популярная ветвь феминизма вместо прославления женщин обратилась к демонизации мужчин, часть «черных исследований» стала атаковать людей, цвет кожи которых не был темным. Дисциплина, направленная на дестигматизацию, начала стигматизировать. Расовый эквивалент феминизма четвертой волны появился с развитием «исследований белизны» – дисциплины, теперь преподающейся во всех университетах Лиги Плюща в США и в университетах от Англии до Австралии.
	
	Изданная Оксфордским университетом «Энциклопедия исследований» описывает «исследования белизны» так:
	«Растущая область исследований, целью которой является обнаружение невидимых структур, воспроизводящих белый супремасизм и привилегии. Критические исследования белизны предполагают, что с белым супремасизмом связаны некоторые формы расизма».
 Эпплбаум объясняет, что даже те белые люди, которые открыто называют себя антирасистами, на самом деле могут быть расистами. Просто их расизм может проявляться теми способами, о которых они не догадываются.
	Эпплбаум говорит о «повышении бдительности среди белых людей», об обучении их «значению белой привилегии», об обучении их тому, «как белая привилегия связана с соучастием в расизме». И, конечно, все это не существует просто в вакууме. Все это существует в ситуации, в которой расизм «угрожающ» и имеет «жестокие эффекты… как показали многочисленные акты расизма в медиа», – добавляет Эпплбаум с чуть меньшим энтузиазмом. Но Оксфордская энциклопедия все дает понять, какова цель этой дисциплины. В то время как «черные исследования» прославляют чернокожих писателей и «историю чернокожих», а «гей-исследования» выводят из тени истории фигуры гомосексуальных деятелей, «исследования белизны» далеки от статуса дисциплины, которая прославляет – если это вообще дисциплина. Цель «исследований белизны», как гордо утверждает Эпплбаум, заключается в том, что они «посвящены разрушению расизма посредством проблематизации белизны». Это должно быть сделано «в качестве исправления». Поэтому, в то время как любое другое поле исследований, посвященное расе, несет в себе дух прославления, целью «исследований белизны» является проблематизация сотен миллионов людей.
описание целой группы людей, их мнений, ошибок и моральных установок на основе только лишь их расовой принадлежности само по себе является явным примером расизма. 
	Даже антирасизм становится расистским. Одним из основных принципов антирасизма в предыдущие десятилетия была идея «слепоты к цвету» – идея, о которой мечтал Мартин Лютер Кинг в 1963 году. Эта идея заключалась в том, что цвет кожи является настолько незначительной частью идентичности человека, что ее можно полностью игнорировать – возвыситься над понятием расы, и это, возможно, было единственным способом (как и красивой концепцией) избежать влияния расы на каждый аспект любых человеческих взаимодействий в будущем. Однако даже эта идея была раскритикована в последние годы. 
 
 одной из самых удивительных вещей в расизме антирасистов является то, что они считают, что состояние взаимоотношений рас везде и всегда одинаково и что институции, которые, наверное, являются наименее расистскими в истории, на самом деле стоят на пороге расового геноцида.
драматизация и преувеличение стали одними из отличительных черт современности. Точно так же, как женщинам могли сказать, что мы живем обществе, настолько переполненным насилия, что его можно справедливо назвать «культурой изнасилования», многие люди ведут себя так, словно живут в обществе, балансирующем на грани фашизма. Странность обоих этих случаев состоит в том, что самые экстремальные заявления на этот счет звучат в местах, в которых подобные катаклизмы маловероятны. В то время как в мире существуют страны, культура которых могла бы быть описана словами «культура изнасилования» (это страны, в которых изнасилование не наказывается и санкционируется законом),
	
   Это идея, которая уже много лет бурлит в «политике чернокожих» и радикальной философии чернокожих – идея о том, что, поскольку все строится на структуре белой гегемонии, каждая составная часть этой структуры насквозь пропитана неявным или явным расизмом, и поэтому с каждым ее аспектом необходимо покончить. Если хоть какая-то часть существующей системы уцелеет, то расовая справедливость не будет достигнута.
Именно этому журнал «The Root», выпускаемый сообществом чернокожих, опубликовал в 2018 году колонку, в которой Майкл Хэрриот критиковал белых людей, которые жалуются на недостаток «свободомыслия». «Вы должны дать его белым, – писал автор, – с этой их склонностью изображать жертв». Он продолжил: «Их белизна проявляется в немедленном отвержении любого объекта, который может представлять угрозу для сохранения первенства белых». Затем он подошел к своему главному заявлению, а именно – идее того, что «свободомыслие» является всего лишь эвфемизмом «белому супремасизму».
	«Исторически господство белых почитало идею объективности и использовало дихотомию „субъективность vs. объективность“ как средство для того, чтобы заставить замолчать угнетенные группы людей. Идея того, что существует одна истина – „Истина“ – является конструктом европейского Запада, глубоко укорененным в Просвещении – движении, которое описывало темнокожих и чернокожих людей как недолюдей, невосприимчивых к боли. Эта конструкция является мифом, а белый супремасизм, империализм, колонизация, капитализм и Соединенные Штаты Америки – все ее наследие. Идея о том, что истина – это сущность, которую мы должны искать, – в вопросах, ставящих под угрозу нашу способность существовать в открытом пространстве, – является попыткой заставить замолчать угнетенные группы людей».
	«Истина» – это конструкт европейского Запада. Сложно представить себе фразу, которая будет одновременно столь ошибочна и при этом столь опасна в своем подтексте.
до 1960-х годов университет не был подходящим местом для того, чтобы начать карьеру политического активиста, или даже дла того, чтобы разжечь локальную – не говоря уже о мировой – революцию. Но скорость, с которой наиболее странные из заявлений, сделанных в университетах, попали во внешний мир, теперь очевидна. Когда люди, учащиеся в безопасных гуманитарных колледжах в Америке, начали верить (или притворяться, что верят), что расизм постоянно присутствует везде, где его явно нет, тогда и во внешнем мире стала нормализована одержимость расой, а также возможность говорить расистские вещи ради заявленного стремления к антирасизму. Поэтому, как заметил Эндрю Салливан, измеряя царящее в университетах безумие с помощью опросов и сравнивая его с остальными сферами жизни общества, невозможно избежать вывода о том, что «мы все теперь живем в кампусе».
кое-что из происходящего берет свое начало в весьма резонных основаниях, например, в стремлении расплатиться за ошибки прошлого, которые невозможно отрицать. Но даже эти акты искупления часто выглядят не столько как исцеляющие, сколько как инфицирующие. К примеру, многие люди, скорее всего, не считают журнал «National Geographic» сколько-нибудь расистским. Но для всех, кто пропустил расизм, проявленный журналом в прошлом, «National Geographic» выпустил номер с редакционной статьей, состоящей из официальных извинений. Передовица целого выпуска, посвященного расовой проблеме, была озаглавлена так: «В течение десятилетий наши репортажи были расистскими. Для того, чтобы возвыситься над прошлым, мы должны это осознать». Извинения, принесенные журналом, который начал выпускаться в 1888 году, касались широкого круга тем. В своей колонке главный редактор Сьюзан Голдберг написала, что попросила человека пересмотреть все архивные выпуски журнала и что «кое-что из того, что было найдено в архивах, способно лишить дара речи». Редколлегия журнала сочла архивные выпуски виновными во многих вещах. Она обнаружила, что до 1970-х годов журнал «практически игнорировал людей с темных цветом кожи, которые жили в Соединенных Штатах».
Заметка из выпуска 1916 года, посвященная австралийским аборигенам, была сочтена особенно расистской[147]. В качестве примера того, как сильно улучшился журнал, редактор сообщила читателям, что она является не только еврейкой, но и женщиной.

в любом случае извинения от «National Geographic» были неудовлетворительны. Историк Дэвид Олусога написал в «The Guardian», что извинение «было принесено с благими намерениями, но запоздало»[148]. Пожалуй, неудивительно, что такое прочесывание прошлого приводит не к выработке полезного критического взгляда, а к невротическому страху насчет того, что сегодня можно говорить, а что – нельзя. Если люди так глубоко заблуждались в прошлом, как мы можем быть уверены в том, что ведем себя уместно сегодня?
	
 «культурная апроприация».
	Она появилась в области «постколониальных исследований» и выросла из идеи о том, что колонизаторы не просто навязали свою культуру колонизованным странам, но и забрали часть культуры этих стран и присвоили себе. Благожелательная интерпретация этой идеи могла бы расценить это как подражание и самую искреннюю форму лести. Но, чем бы еще ни были знамениты профессоры в области «постколониальных исследований», они точно не знамениты благожелательными интерпретациями чего-либо. Вместо этого на сцену вышла наименее благожелательная интерпретация, согласно которой кража чужой культуры – это последнее оскорбление, нанесенное колониализмом, и, истощив природные ресурсы колонизированной страны и подчинив ее население иностранному владычеству, колонизаторы не смогли даже оставить угнетенным народам их собственную культуру – оставить нетронутой и неосвоенной.
2016 году одна местная женщина открыла здесь бистро под названием «Колониальный шафран». Взбешенные толпы стояли у дверей ее бистро, обвиняя ее в расизме и прославлении колониализма. Сайты с отзывами вроде «Yelp» заполонили люди, оставлявшие негативные комментарии об этом заведении, пока его владелица, наконец, не сдалась и не переименовала его. Ее обвинили в том, что она открыла заведение, призванное вернуть к жизни империю – задним числом, посредством открытия ресторана в Портленде. Но можно было найти и более вопиющие случаи. Хуже всего, по мнению местных жителей, было то, что люди, работавшие в ресторане, не имели права готовить ту еду, которую они там готовили – потому что их набор ДНК был для этого неподходящим.
2017 году произошел инцидент с парой, которая начала торговать буррито из фургончика. В соответствии с новыми местными правилами, они были виновны в культурной апроприации – если говорить точнее, они «украли» мексиканскую культуру, так как продавали буррито, не будучи при этом мексиканцами. Владельцы фургончика в конце концов начали получать смертельные угрозы и были вынуждены закрыть все свои аккаунты в социальных сетях, а затем и свой бизнес. Сказать, что подобные победы ободряют людей – ничего не сказать. Последствием победы над фургончиком с буррито стал список, составленный и распространенный местными активистами из Орегона, под названием «Альтернативы ресторанам, которыми владеют белые апроприаторы, в Портленде».
в 2018 году 18-летняя девушка по имени Кезайя опубликовала в Интернете фотографии платья, которое собиралась надеть на выпускной вечер. Она, очевидно, надеялась получить лайки от других пользователей за свое красное платье в китайском стиле. Однако вместо похвалы она получила гнев от пользователей по всему миру. «Тема твоего выпускного – обыкновенный расизм?» – спросили ее в Twitter. Другие пользователи присоединились, чтобы обвинить девушку некитайского происхождения в культурной апроприации платья в китайском стиле.
	Предполагается, что вы можете считаться членом группы меньшинств только в том случае, если вы принимаете конкретные претензии, политические требования и соответствующие электоральные платформы, которые другие люди разработали для вас. Стоит выйти за пределы этих рамок, вы перестаете быть обладателем прежних качеств и становитесь тем, кто думает не так, как предписывает думать норма. Ваше качество у вас отнято. Тиль – больше не гей, поскольку одобряет Трампа. Канье Уэйст – больше не чернокожий, потому что делает то же самое. Из этого следует, что «черный» – это не цвет кожи и не раса, или, во всяком случае, не только это. Из этого следует, что «черный» – как и «гей» – это политическая идеология. Это предположение лежит настолько глубоко и упоминается настолько редко, что оно считается само собой разумеющимся.

Оратор и его врожденные характеристики не важны. Что важно, так это речи, которые они произносят, а также идеи и чувства, которые они выражают. Затем, без предупреждения и без возможности ее предвидеть, возникает совершенно противоположная шкала ценностей. Внезапно содержание речи не представляет совершенно никакого интереса или в лучшем случае становится объектом третьестепенного интереса. В этих случаях внезапно появляется мнение, что только говорящий важен, а речь можно отбросить – мнение, идущее рука об руку с идеей о том, что речь важна, а произносящий ее не имеет значения.

«СлезыБелых» – популярный хэштег. Также стало распространенным выражение «ветчина» – термин, считающийся приемлемым среди просветленных людей в Интернете, которые используют его по отношению к белокожим людям, способным краснеть. Термин вошел в обиход примерно в 2012 году и к 2018 году уже свободно использовался на телешоу и в Интернете, чтобы не только подчеркнуть забавный тон кожи белых людей и их свиноподобный вид, но и для того, чтобы намекнуть, что румянец маскирует некое едва подавляемое возмущение и, скорее всего, ксенофобию. Итак, вновь в стремлении к антирасизму антирасисты прибегают к расизму.
	Равенство в глазах Бога – основной завет христианской традиции. Но в эру секулярного гуманизма оно превратилось в равенство в глазах людей. И здесь есть проблема, и заключается она в том, что многие люди осознают, боятся и интуитивно чувствуют, что люди не совсем равны. Люди не в одинаковой степени красивы, не в одинаковой степени одарены, не одинаково сильны и не одинаково разумны. Они точно не одинаково богаты. Они даже не одинаково привлекательны. И в то время как приверженцы левых идей постоянно говорят о необходимости равенства и даже справедливости (заявляя, как это делает Эдуардо Бонилла-Сильва и другие, что равенство результатов не только желательно, но и достижимо), сторонники правых идей отвечают призывом к равенству возможностей, а не равенству результатов. В действительности оба утверждения почти наверняка невозможно воплотить в жизнь на местном и национальном уровнях, не говоря уже о глобальном.
	
Несмотря на то, что университет отрицал эти обвинения в суде, его собственные записи показали, что в течение нескольких лет он регулярно понижал рейтинг студентов азиато-американского происхождения. В частности, он занижал их «оценки» по обладанию чертами характера, такими, как «позитивность», доброта и симпатичность. К несчастью для Гарварда, в процессе раскрытия этих данных выяснилось, что снижение рейтинга абитуриентов азиато-американского происхождения происходило без каких-либо собеседований или встреч с ними. Это выглядело как намеренная политика понижения рейтинга азиато-американцев на основании их личностных качеств – хотя никто из университета с ними даже не встречался. И зачем Гарварду или любому другому превосходному образовательному учреждению понадобилось делать это? По двум причинам.
	Во-первых, Гарвард, как и все схожие элитные учебные заведения, взял на себя обязательство представить миру не просто лучших людей из всех возможных, но и лучших людей из всех возможных после того, как те пройдут через отборочный фильтр «разнообразия».
Во-вторых, если бы Гарвард намеренно не ставил в невыгодное положение некоторые группы и не давал преимущество другим группам в соответствии со своей политикой «позитивной дискриминации» и критериям «разнообразия» в целом, то тогда выпускники Гарварда представляли бы собой настораживающе неразнообразную группу. Если быть точнее, то получилась бы студенческая масса, которая непропорционально или даже в большинстве своем состояла бы не из белых американцев и не из афроамериканцев, а из американцев азиатского происхождения или евреев-ашкеназов. Здесь мы получаем представление о самой уродливой мине в мире.
	Исследования в области IQ и генетики являются, пожалуй, самыми опасными и закрытыми темами. Когда Чарльз Мюррей и Ричард Дж. Херрнстайн опубликовали свою книгу «Колоколообразная кривая» в 1994 году, считалось, они приводят ту самую мину в действие.
Один из радикальных – но не редких – отзывов на книгу, написанный другим академиком, назывался «Академический нацизм» и утверждал, что книга была «инструментом нацистской пропаганды, завернутым в обертку псевдонаучной респектабельности – академическая версия «Моей борьбы» Адольфа Гитлера»[192].
	Критика «Колоколообразной кривой» показала, почему почти никто не хотел принимать подтверждения теории, гласящей, что результаты тестов на интеллект варьируются от одной этнической группы к другой и что, в то время как некоторые группы набирают большее количество баллов в этом тесте, другие набирают меньшее. Это, конечно, не означает, что каждый человек в некой этнической группе таков. Как мучительно старались донести неоднократно Мюррей и Херрнстайн, разница внутри группы была тем больше, чем меньше была группа. 
В 2018 году один из ведущих в мире специалистов в этой области – Дэвид Райх из Гарварда – опубликовал статью, приуроченную к его новой книге по генетике. Среди прочего он наметил путь, по которому позже распространится утверждение о том, что раса (как и пол) – всего лишь социальный конструкт без генетических оснований. Райх объяснил, как эта точка зрения стала ортоксальной и почему у нее нет шансов устоять против доказательств, захлестывающих ее сегодня. Райх знал подводные камни этой идеи и признавал в своей статье, что он «глубоко разделяет беспокойство о том, что открытия в области генетики могут быть использованы в оправдании расизма». Но он также добавил: «Как специалист в области генетики, я также знаю, что больше уже попросту невозможно игнорировать средние генетические различия между расами».

Во всех трудовых законодательствах, во всех сводах правил приема на работу и во всех социальных правилах прописано, что все люди «выше шеи одинаковы». Действительно, эта идея распространена настолько широко, что любая вещь, которая может быть объявлена подрывающей или противоречащей ей, должна быть подавлена с такой силой, с какой церковь во времена пика своего могущества могла обрушить свой удар на любого, кто шел наперекор ее учению. Учение в наши дни заключается в том, что все люди равны, и в том, что раса и пол – не более чем социальные конструкты; что при правильном поощрении любой может быть тем, кем захочет; что жизнь состоит целиком из окружения, возможностей и привилегий.
	
В ноябре 1964 года Ханна Арендт проводила лекцию в Университете Чикаго под названием «Труд, Работа, Действие», которая являлась частью конференции «Христианство и Экономический человек: моральные решения в богатом обществе». Главной темой ее лекции был вопрос о том, из чего состоит «активная» жизнь. Что мы делаем, когда мы «активны»? Однако ближе к концу лекции Арендт заговорила о некоторых последствиях активности в мире. Жизнь каждого человека может быть преподнесена в виде истории, поскольку у нее есть начало и конец. Но действия между этими двумя точками – то, что мы делаем, когда проявляем «активность» в мире – имеют безграничные последствия. «Хрупкость и ненадежность» человеческих дел означает, что мы постоянно действуем в «сети взаимоотношений», в которой «каждое действие запускает не просто реакцию, но цепную реакцию». Это означает, что «каждый процесс является причиной непредсказуемых новых процессов». Одно-единственное слово или один поступок могут изменить все. Как следствие, по словам Арендт, «мы никогда не можем в точности знать, что делаем».
	По словам Арендт, «хрупкость и ненадежность человеческих поступков» делает хуже тот факт, что, «…хоть мы и не знаем, что мы делаем, когда действуем, у нас нет возможности отменить уже сделанное. Процессы действий не просто непредсказуемы – они также необратимы; нет такого автора или деятеля, который мог бы отменить все, что сделал, если сделанное ему не нравится или если последствия этого оказались ужасными».
	Точно так же, как единственным способом защититься от непредсказуемости является способность давать и сдерживать обещания, так и, по словам Арендт, существует лишь один инструмент для того, чтобы нивелировать эффект необратимости наших действий. Это способность прощать. Эти понятия необязательно идут рука об руку – способность связывать друг друга обещанием и способность связывать друг друга прощением. О последнем Арендт говорит:
	«Без того, чтобы быть прощенными, освобожденными от последствий нами содеянного, наша способность действовать была бы, так сказать, ограничена одним-единственным поступком, от которого мы никогда не смогли бы оправиться; мы бы оставались жертвами последствий этого навечно, словно ученик чародея, который не знает заклинания, которое помогло бы ему снять с себя проклятие».
	Это высказывание было правдивым до появления Интернета, но с тех пор оно стало еще правдивее.
	Один из ключей к этой проблеме лежит в историческом – а не в личном – забвении. И в историческом, а не в личном, прощении. Забвение – не то же самое, что прощение, но оно часто идет с ним рядом и всегда ему способствует.
по мере того, как оскорбление и обида растворяются все больше от поколения к поколению, те, кто цепляется за эту обиду, часто видятся не демонстрирующими чувствительность или достоинство, а проявляющими воинственность.
	Интернет не только помогает людям помнить – он еще и позволяет им взглянуть на прошлое под странным, всеведущим углом. Это делает прошлое – как и все остальное – заложником любого археолога с жаждой мщения. События, которые были скандальными давно, но уже не являются таковыми в течение поколений, могут быть опять подняты на поверхность. Как мы могли забыть о преступлении, совершенном более сотни лет назад? Разве не все мы должны о нем знать? Разве мы не должны испытывать стыд? Что незнание об этом говорит о нас сейчас?
В основе таких настроений лежит странный карательный инстинкт нашего времени по отношению к прошлому, который предполагает, что мы считаем себя лучше людей прошлого, поскольку мы знаем, как они себя вели, и знаем, что на их месте мы вели бы себя лучше. Это – большое заблуждение современности. Поскольку, конечно, люди уверены в том, что вели бы себя лучше в прошлом, потому что знают, к чему привела история. Люди прошлого не имели и не имеют подобной роскоши. Они совершали хорошие и плохие поступки в те времена и в тех местах, где они находились, и с учетом ситуаций, в которых они оказались. Смотреть на прошлое с некоторой степенью прощения – значит, помимо прочего, заранее просить о том, чтобы простили нас (или хотя бы поняли) взамен. Потому что не все из того, что мы делаем или намереваемся делать сейчас, обязательно переживет этот вихрь возмездия и осуждения.
	На протяжении столетий единодушно считалось, что только Бог мог простить нам наши грехи. Но и на повседневном уровне христианская традиция среди прочего подчеркивала желательность – если не необходимость – прощения. Часто даже бесконечного прощения. В качестве одного из последствий смерти Бога Фридрих Ницше предвидел, что люди смогут застрять в безвыходных циклах христианской теологии. В частности люди унаследуют концепции вины, греха и стыда, но будут лишены средств к искуплению, которое также предлагала христианская традиция. Сегодня мы живем в мире, где действия могут иметь такие последствия, какие мы никогда не могли себе вообразить, где вина и стыд ближе, чем когда бы то ни было, и где нет никаких средств к искуплению.

 тема трансгендерности приблизилась к догматичности в рекордные сроки. Консервативные министры в британском правительстве проводят кампании в пользу того, чтобы облегчить для людей процесс изменения их свидетельств о рождении и перемены пола при рождении. Местные власти выпустили образовательные рекомендации, в которых говорится: для того, чтобы трансгендерные дети чувствовали себя более принятыми, учителя начальных школ должны объяснять детям, что «у всех гендеров», включая мальчиков, могут быть месячные. А в США в мае 2019 года был принят законопроект, который переопределил понятие «пола», чтобы включить в него «гендерную идентичность».
	Некоторые типы гендерной двусмысленности или гендерной флюидности не только существуют в большинстве культур – сложно даже представить себе такую культуру, которая не включала в себя или не допускала бы какого-нибудь вида тендерной двусмысленности. Она не является недавним изобретением. Как мы уже убедились, Овидий описал человека, который перемещался между двумя полами, в истории о Тиресии. В Индии есть хиджры – класс интерсексуалов и трансвеститов – знание о которых и принятие которых существует столетиями. В Таиланде катои – это женственные мужчины, которые по общепринятым представлениям не являются ни мужчинами, ни женщинами. А на острове Самоа есть фаафафине – мужчины, которые живут и одеваются как женщины.
	Даже в тех частях света, которые наиболее враждебно относятся к мужской гомосексуальности, допускается наличие некоторых категорий людей, которые либо не относятся ни к одному полу, либо переходят из одного пола в другой. В Афганистане существует традиция так называемых бача пош – согласно ей родители, у которых нет наследника мужского пола, заставляют свою дочь стать мужчиной. В начале 1960-х, задолго до революции, аятолла Хомейни опубликовал постановление о разрешении на операции по смене пола. После революции 1979 года (и по причине ее) иранское государство стало – что не может не вызывать тревогу – лидером в своем регионе по количеству операций по смене пола – во многом потому, что ее 
прохождение для тех людей, о которых стало известно, что они геи, является одним из немногих способов избежать гораздо более жестоких наказаний.
	Итак, знание о некой размытости между двумя полами существует практически в каждой культуре и варьируется от трансвестизма (люди одеваются как представители противоположного пола) до транссексуальности (люди проходят через широкий ряд процедур для того, чтобы «стать» представителями противоположного пола). Какие бы эволюционные факторы ни стояли за этим, в значительном числе культур укоренена идея о том, что некоторые люди могут родиться в одном теле, а заслуживать жить в другом.
	Интерсексуальность – это природный феномен, известный медикам на протяжении столетий, но непонятный всем остальным. Он связан с тем фактом, что небольшой процент людей рождается либо с такими гениталиями, по которым невозможно однозначно определить пол, либо с другими биологическими атрибутами (к примеру, с необычно большим клитором или с необычно маленьким пенисом), и из этого делается вывод, что человек находится где-то между двумя полами. Не все эти симптомы видны внешне. В редких случаях люди могут иметь внешние симптомы одного пола и при этом являться носителями скрытых следов органов другого пола. К примеру, синдром персистирующих мюллеровых протоков (СПМП) – это термин, относящийся к людям, которые родились с мужскими гениталиями, но которые также обладают органами женской репродуктивной системы – например, фаллопиевыми трубами и даже маткой.
	Профессиональные медики знали об этом феномене веками, в то время как знания широкой общественности об этом явлении были весьма скудными и фокусировались преимущественно на странностях. В цирках показывали «бородатых женщин» как причуду природы, в то время как исторические упоминания «гермафродитов» указывали на знание того, что существовали люди, которые жили «между» двумя полами и не были при этом трансвеститами. Будучи отодвинутым за рамки дискуссии, все же всегда существовало понимание того, что биология порой бросает сложные и часто жестокие вызовы.
После Первой мировой войны образ женственных мужчин и мужественных женщин стал чем-то вроде навязчивой идеи для людей, которые критиковали более молодое поколение. Текст одной популярной в 1920-е годы песни гласил: «Маскулинные женщины! Феминные мужчины! Кто из них петушок? Кто из них курочка? Их сегодня сложно различить».
	
    	Аутогинефилия – это возбуждение, возникающее при воображении себя в роли человека противоположного пола. Но – никто не удивится, узнав это – даже в этом «сообществе» есть внутренние разделения, переживания и споры по поводу того, какой тип аутогинефилии «лучше». Это происходит потому, что различные типы аутогинефилии могут варьироваться от возбуждения мужчины при мысли о том, чтобы надеть женское белье, до возбуждения при мысли о том, чтобы иметь женское тело.
	«Правильное» мнение на сегодняшний день заключается в том, что трансгендерные люди не испытывают никакого сексуального возбуждения от мысли о трансгендерности. Они буквально ненавидят его. Ничто не может быть скучнее.
вновь приводит нас к вопросу о «врожденных» и «приобретенных» свойствах. Если у людей есть некий сексуальный фетиш, это может быть связано либо с врожденным, либо с приобретенным свойством. Но сложно убедить общество в том, что оно должно изменить практически все свои социальные и лингвистические нормы ради того, чтобы приспособиться к этим сексуальным фетишам. Общество может толерантно относиться к вам. Оно может желать вам добра. Но ваше желание носить женские трусы не является причиной для того, чтобы заставлять всех использовать совершенно новые местоимения. Или менять каждый общественный туалет. Или растить детей, вкладывая в них веру в то, что нет никакой разницы между полами и что гендер – это социальный конструкт.
	Если трансгендерность является во многом, преимущественно или исключительно связанной с эротическим возбуждением, то она не должна более быть причиной для изменения каких-либо социальных основ общества – точно так же, как ею бы не были люди, получающие сексуальное возбуждение из-за ношения латексных костюмов. Аутогинефилия – это риск преподнести трансгендерность как приобретенное свойство. И в этом состоит причина того, что люди настроены против нее. Поскольку – как и в случае с гомосексуалами – существует стремление доказать, что трансгендерные люди «родились такими».
В конце концов, сложно представить себе что-либо, что требовало бы от человека большей приверженности, чем его решение перенести необратимую операцию, навсегда изменяющую его тело. Едва ли можно сказать, что мужчина, желающий, чтобы ему отрезали пенис, содрали кожу, а затем вывернули наизнанку, подходит к делу легкомысленно. Подобная процедура представляет собой полную противоположность хобби или выбору образа жизни. Однако даже это не «доказывает», что трансгендерность – это врожденное свойство. Поскольку почти нет таких крайностей, на которые люди не пошли бы, чтобы воплотить то, во что они верят, в жизнь. Возникает вопрос о том, должно ли то, что один человек или даже множество людей считает истинным о себе, быть принято другими.
Если геи генетически ничем не отличаются от остальных, то единственное, что указывает на их отличие – это их поведение. Геи являются геями, когда заявляют, что они геи, и когда ведут себя как геи. Аналогичным образом, возможно, люди являются трансгендерами, когда они себя таковыми называют, и никакой внешний или биологический для этого признак не нужен – не более, чем это ожидается (или требуется) от геев.
	Но есть одно существенное отличие. Если лесбиянка влюбится в мужчину или гей внезапно влюбится в женщину, или если гетеросексуальный мужчина или гетеросексуальная женщина вдруг влюбятся в людей своего пола, их существующая биологическая «прошивка» будет все еще в них «встроена». Гей, который становится гетеросексуалом, или гетеросексуал, который становится геем, не делают ничего, что является перманентным или необратимым. В то время как конечной целью сторонников трансгендерности является нечто необратимое и изменяющее жизнь. 
Вопросы о возрасте, в котором людям, уверенным, что они живут в «неправильном» теле, можно предоставлять доступ к лекарствам и операциям, стоят того, чтобы их глубоко оспаривать. Не в последнюю очередь потому, что растет осведомленность о детях, которые могли думать, что у них гендерная дисфория, но которые ее переросли – многие из них становятся гомосексуалами. Одна проблема нагромождается на другую проблему. Никому не нравится вспоминать те времена, когда геям говорили, что это «просто такой период», но что, если трансгендерность – даже иногда – является просто таким периодом в жизни?
	
если значительная часть современного активизма за права основана на желании людей доказать, что их проблема относится к категории «врожденных», то проблема трансгендерности вынуждает все остальные движения идти в совершенно противоположном направлении. Активисты за права трансгендерных людей, стремящиеся доказать, что трансгендерность – это врожденное свойство, могут доказать свою правоту только в том случае, если убедят, что существование в качестве женщины – это «приобретенное» свойство. И не все феминистки готовы с этим согласиться.
	
В сентябре 2018 года домохозяйка из Англии по имени Келли-Джей Кин-Миншалл заплатила £700 за размещение своего плаката на билборде в Ливерпуле. На этом плакате было написано всего лишь определение из словаря. Там было написано: «Женщина: женщины, существительное, человек женского пола». Кин-Миншалл сказала, что заплатила за размещение этого плаката из-за своего беспокойства, что слово «женщина» было словом, которое «присваивали для того, чтобы оно обозначало что угодно». Но определение из словаря недолго провисело на билборде. Ученый и самопровозглашенный «союзник трансгендерного сообщества» по имени доктор Эдриан Хэрроп пожаловался в полицию о том, что билборде был «символом, который заставляет трансгендеров чувствовать себя не в безопасности».
 Пожалуй, самым очевидным моментом их расхождения с транс-движением является то, что во многом трансгендерность не просто не ставит под вопрос социальные стереотипы о гендере – она усиливает их.
	Покойный Роберт Конквест однажды сформулировал три правила политики, первое из которых гласило: «Каждый консервативен в том, что знает лучше всего». А родители, можно сказать, лучше всего знают своих детей. Одним из объяснений недавнего всплеска критических вопросов о природе трансгендерности является то, что родители в таких странах, как Америка и Великобритания, начали беспокоиться о том, чему учат молодое поколение.
	Шотландское правительство советует школам не сообщать родителям ребенка, что тот желает сменить пол. В другом месте документ под названием «В поддержку трансгендерной молодежи», созданный шотландским правительством, утверждает, что ученики должны иметь возможность заниматься спортом в качестве представителя того гендера, в каком им комфортно пребывать, и что родителей не нужно уведомлять о том, что их ребенок хочет жить в одной комнате вместе с представителями противоположного пола во время школьных поездок. В других частях Великобритании родители рассказали о посещении родительских собраний, на которых учитель говорил об их ребенке в «неправильном» роде, а затем просто спрашивал их: «О, а вы не знали? Ваш сын/дочь идентифицирует себя как девочку/мальчика». Это происходит в школах, в которых ребенку необходимо разрешение родителей на то, чтобы ему выписали аспирин во время учебного дня.


в 2015 году доктор Мишель Форсье, профессор в медицинской школе Брауновского университета и директор по вопросам гендерного и сексуального здоровья в объединении врачей «Lifespan» в Провиденсе, штат Род-Айленд, давала интервью на канале NBC. Когда ее спросили, могут ли дети в возрасте трех или четырех лет понимать, чего они хотят, Форсье ответила: «Говорить, что трех- или четырехлетние дети не понимают концепцию гендера, означает недооценивать их». Когда ее спросили, будет ли какой-то вред от того, чтобы подождать перед операцией по смене пола, она ответила: «Бездействие нанесет самый большой вред». «Но чем человек рискует, подождав?» – спросили ее. Она ответила: «Ожидание подвергает риску самоубийства. Ожидание подвергает риску побега. Ожидание подвергает риску алкоголизма или злоупотребления наркотиками. Ожидание подвергает риску травли и насилия. Ожидание подвергает риску депрессии и тревоги».
Утверждения гендерных экспертов о том, кто является «печеньем, попавшим не в ту коробку», могут касаться тех, кто и сам не умеет прочесть описание на коробке с печеньем. Было установлено, что примерно 80 % детей, которым диагностировали то, что сейчас называется гендерной дисфорией, обнаруживают, что эта проблема разрешается сама собой в период полового созревания. Это означает, что они будут комфортно себя чувствовать, будучи того биологического пола, который обнаружился у них при рождении.

До недавнего времени никто не призывал к использованию фразы вроде «гендер, приписанный при рождении» вместо слова «пол». Но просто обратите внимание на то, какая совершается работа в связи с этой часто используемой фразой – она предполагает, что ребенок мог бы успешно родиться с тем гендером, который ему хочется иметь, если бы ему не помешали фанатичные, гетеронормативные врачи родильного отделения.
	Поборники социальной справедливости, политики идентичности и интерсекциональности утверждают, что мы живем в расистском, сексистском, гомофобном и трансфобном обществе. Они утверждают, что эти виды угнетения взаимосвязаны, и что если мы сможем разглядеть эти паутину и устранить ее, мы наконец сможем избавиться от переплетенных видов угнетения нашего времени. После этого случится нечто. Что именно произойдет, остается неясно. Возможно, социальная справедливость – это то состояние, которое, однажды будучи достигнутым, остается неизменным. Возможно, ему требуется постоянное внимание. Вряд ли мы сможем узнать.
	Во-первых, потому что взаимосвязанные виды угнетения не плотно сцепляются одно с другим, но отвратительно и шумно скрежещут как друг о друга, так и внутри себя. Они скорее порождают трение, чем уменьшают его, и больше повышают тревожность и безумие толп, чем приводят к душевному покою.
Упоминание о бедственном положении женщин, геев, людей различного расового происхождения и трансгендеров стало не только способом проявить сострадание, но и демонстрацией формы нравственности. Вопрос в том, как практиковать эту новую религию. «Борьба» за эти вещи и превознесение их стали способами показать, что вы – хороший человек.

 заявления о нарушениях прав человека происходят в точности обратно пропорционально отношению к количеству случаев нарушения прав человека в этих странах. Заявлений о нарушении прав нельзя услышать в несвободных странах. Только очень свободное общество могло бы позволить – и даже поощрить – подобные бесконечные заявления о собственном беззаконии. Аналогично, кто-то может представить гуманитарный колледж в Америке или ресторан в Портленде как находящийся на грани фашизма, если люди, которые жалуются на них, настолько далеки от фашистской системы, насколько это возможно.
Выглядит так, будто один из аспектов либерализма, позволяющий задавать вопросы, был в какой-то момент заменен либеральным догматизмом – догматизмом, который настаивает на том, что нерешенные вопросы решены, что неизвестное известно и что у нас есть прекрасное понимание того, как строить общество вдоль неверно начерченных линий. Вот почему достижения борьбы за права теперь преподносятся как основы прав, несмотря на то, что эти основы представляют собой нечто нестабильное.
кто угодно может стать гомосексуалом, женщины, возможно, лучше мужчин, люди могут стать белыми, но не чернокожими, и каждый может сменить пол. Любой, кто не вписывается в эту парадигму, является угнетателем. И все вокруг должно политизироваться.

можем ли мы, если «принимаем решение трансгендерных людей о смене пола, принимать также решение трансрасовых людей на смену расы».
Чернокожие женщины на этом ток-шоу ясно дали понять Долезал, что трансрасовость неприемлема, поскольку человек, который рос белым, не может понять, каково это – быть человеком, который рос чернокожим. У них не могло быть похожего опыта. Это то, что феминистки второй волны говорили в то же время о трансгендерах. Но то, что сработало в случае с расой, не сработало для женщин.

Когда транссексуалам, сменившим пол с мужского на женский, разрешают участвовать в женских видах спорта, результаты часто идут вразрез с идеей равенства полов. В октябре 2018 года состоялось женское состязание в рамках Чемпионата мира по трековому велоспорту в Калифорнии, в котором победила транссексуалка, совершившая переход из мужского пола в женский – Рейчел Маккиннон. Женщина, которая заняла третье место, Джен Уогнер-Ассали, назвала победу Маккиннон «нечестной» и потребовала изменения правил у международного органа управления велогонками. Но идея того, что транссексуалы, сменившие пол с мужского на женский, каким-либо образом ставили под угрозу участие женщин в спорте, была отвергнута победительницей как «трансфобная».
Заметить это – значит быть отсталым? А комментировать преимущество кого-то, кто был рожден мужчиной – как, например, Лорел (имя при рождении – Гэвин) Хаббард – в женских соревнованиях по тяжелой атлетике, где нужно поднимать тяжести весом более 90 килограммов?
	В 2018 году 18-летний Мак Беггс победил в техасском соревновании по реслингу для девочек второй год подряд. Беггс находился в процессе перехода из женщины в мужчину и принимал тестостерон. Репортажи прессы о победах Беггс, как правило, фокусировались на недовольстве зрителей в те моменты, когда он побеждал очередную соперницу-женщину – как будто главной проблемой в этом являлись гомофобия и ограниченность. В конце концов, в мире спорта принято, что если человека поймают за приемом тестостерона, то это может привести к дисквалификации – если, конечно, этот человек не находится в процессе смены пола. В этом случае чувствительность берет верх над наукой. Как и всегда, все становится еще хуже.
	Одна из заповедей не только феминизма, но и любого приличного, цивилизованного общества состоит в том, что мужчины не должны бить или избивать женщин. И все же мир предпочитает не замечать того факта, что во многих контактных видах спорта люди, которые родились мужчинами, теперь регулярно избивают женщин.
Повсюду распространяется обычай, согласно которому люди не имеют права играть роли тех, кем они не являются.
	Группы, основанные на идентичности, которые образуют некоторые люди, не работают даже внутри самих себя. В 2017 году группа студентов в Корнеллском университете, которые называли себя «Объединенные чернокожие студенты», решили озадачить администрацию университета списком требований. Он включал в себя очевидные требования, к примеру, то, что членов педагогического состава следует научить «системам власти и привилегии» и что чернокожие студенты, которые были «напрямую затронуты холокостом по отношению к афроамериканцам в Америке и американским фашизмом», должны получать большую финансовую поддержку. 
Но одним из требований было то, что университет должен уделять больше внимания «чернокожим американцам, семьи которых несколько поколений (более двух) жили в этой стране». Это было нужно для того, чтобы отделить их от студентов-мигрантов в первом поколении – студентов из Африки или с островов Карибского бассейна. Позже группа «Объединенные чернокожие студенты» под давлением извинилась за это требование. Но смысл их слов был ясен. Даже внутри каждой идентифицируемоей группы существует иерархия угнетения и жертвенности. Неясны не только правила – неясны порой и предубеждения, которые скрываются за ними и прорываются наружу в самых неожиданных местах и самыми неожиданными способами.
Мы слышали от одних из самых знаменитых женщин планеты утверждение о том, что у женщин есть право быть сексуальными без того, чтобы их сексуализировали. Одни из самых значимых деятелей культуры в мире показали, что для того, чтобы противостоять расизму, мы должны стать немного расистами.
Человек, который предпочитает быть нелепым, но при этом не быть осмеянным.
Одним субботним вечером 2018 года журналист «Vox» Дэвид Робертс отлично проводил время, активно демонстрируя свою добродетель в Twitter. В одном из твитов он написал: «Иногда я думаю о малоподвижных, страдающих сердечными заболеваниями, поглощающих фастфуд, зависимых от машин жителей пригородов Америки, сидящих и смотрящих телевизор в своих пригородных дворцах, небрежно высказывающих суждения о беженцах, которые прошли тысячи миль для того, чтобы избежать угнетения, и… ну, это меня злит». Публикуя это, он, должно быть, думал: «Звучит неплохо. Нападать на американцев, защищать мигрантов – что может пойти не так?» Более осторожный пользователь социальных сетей, возможно, задался бы вопросом о том, разумно ли так пренебрежительно высказываться о людях, живущих в пригороде. В действительности же вовсе не пригородофобия Робертса заставила его провести весь остаток субботнего вечера в отчаянных попытках спасти свою карьеру от ответных твитов. Той вещью, которая спровоцировала мгновенную реакцию со стороны той самой аудитории, которую он стремился впечатлить, было то, что он занимался «фэтшеймингом», и это было «ненормально».
	На момент публикации своего семнадцатого твита, нацеленного на то, чтобы замять его преступление, Робертс перешел к мольбам: «Фэтшейминг существует, он повсюду, это несправедливо и жестоко, и я не хочу принимать в нем участие». Вскоре он искренне извинялся за то, что был лишь «наполовину осознанным» и винил в этом свое воспитание.
вместо того, чтобы искать угнетение и видеть его повсюду, мы можем начать двигаться к выходу из лабиринта, обращая внимание различные «группы жертв», которые не являются угнетенными и которые могут даже иметь преимущества. К примеру, исследования показали, что геи и лесбиянки стабильно зарабатывают в среднем больше, чем их гетеросексуальные коллеги. Существует множество возможных причин, и не в последнюю очередь – тот факт, что у большинства из них нет детей, и они могут провести несколько дополнительных часов в офисе, что идет на пользу и им, и их работодателю. Является ли это преимуществом именно для геев? На каком этапе гетеросексуалы могут сказать, что их несправедливо ущемляют на рабочем месте? Должны ли геи «сделать шаг в сторону», чтобы позволить своим гетеросексуальным современникам получить лучшие карьерные возможности?
	В последние годы неравенство в оплате труда между различными расовыми группами постоянно усиливается. Хотя часто утверждается, что средний уровень дохода латиноамериканцев ниже, чем у афроамериканцев, а уровень дохода афроамериканцев – ниже, чем у белых американцев, никто не обращает внимания на группу, которая зарабатывает больше всех. Средний уровень дохода мужчин-азиатов в Америке неизменно выше, чем у любой другой группы, включая белых американцев. Нужно ли попытаться как-то выровнять эту цифру, понизив зарплаты азиатам на несколько процентов?
в рамках опроса, проведенном «Sky» в 2018 году, было обнаружено, что большинство британцев (семь из десяти) уверены, что женщинам платят меньше, чем мужчинам, за ту же работу. «Гендерный разрыв в оплате труда», который существует на самом деле, происходит из среднего заработка в течение всей жизни и принимает во внимание различия в выборе карьеры, воспитании детей и стиле жизни мужчин и женщин. Но «гендерный разрыв» стал таким штампом в новостях и социальных медиа, что большинство людей приняли повсеместные разговоры о нем за свидетельство его существования и поверили в него. В Великобритании платить женщинам меньше за ту же работу, что и мужчине, незаконно с 1970 года, а в США – с 1963 года. Одним из результатов этого ошибочного суждения было то, что, хотя семь из десяти людей, участвовавших в опросе, думали, что женщинам платят меньше, чем мужчинам за ту же работу, почти такая же часть опрошенных (67 %) считали, что феминизм либо зашел слишком далеко, либо зашел так далеко, как должен быть зайти. Эта находка – воплощение замешательства нашего времени. Мы видим угнетение там, где его нет, и понятия не имеем о том, как реагировать на это.
Существует, например, как заметил Джордан Питерсон, разница в оплате труда между людьми, которые миролюбивы, и людьми, которые конфликтны. С такой разницей в оплате труда сталкиваются и мужчины, и женщины. Склонная к конфликтам женщина будет получать больше, чем неконфликтный мужчина. И наоборот. Так что если кого-то беспокоит проблема неравной оплаты труда, почему бы не обратить внимание на это? Почему бы не затеять бесконечную кампанию, призывающую к тому, чтобы неконфликтным людям платили больше за их работу, а неконфликтные бы отступили? Потому что это не соответствует цели, которая заключается не в том, чтобы улучшить положение женщин и уровень их дохода, а в том, чтобы использовать их как инструмент для чего-то другого.
почему спустя все эти десятилетия феминистки не смогли более полно рассмотреть роль материнства в феминизме? Как всегда довольно честно признавала феминистка Камилла Палия, вопрос материнства является одним из нерешенных вопросов для феминисток. И это не такая уж маленькая тема, которую можно пропустить. Как писала сама Палия, «Феминистская идеология никогда честно не рассматривала роль матери в жизни человека. Изображение ею истории как мужского угнетения и женской жертвенности является ужасным искажением фактов».
	
 Риторика феминизма второй волны полностью переложила всю вину за положение женщин на мужчин, в частности на „патриархат“… Фокус феминизма был сосредоточен исключительно на внешнем социальном механизме, который должен был быть уничтожен или реформирован.
В январе 2019-го канал CNBC показывал сюжет, помеченный таким заголовком: «Вы сможете сэкономить полмиллиона долларов, если не заведете детей». И далее: «Возможно, ваши друзья скажут вам, что их дети сделали их более счастливыми. Скорее всего, они врут».
Как было написано в «The Economist», «наличие детей понижает размер зарплаты женщины в течение жизни – это результат, который известен как «расплата за ребенка». Сложно представить себе того, кто мог бы прочитать эту фразу – не говоря уже о том, чтобы написать ее – без содрогания. Если предполагается, что главная цель в жизни – это заработать так много денег, насколько это возможно, то, действительно, возможно, что наличие ребенка у женщины повлечет за собой «расплату» и таким образом не позволит ей иметь бо́льшую сумму на счету в банке к моменту ее смерти.
Люди, которые ждут, что это движение заглохнет из-за внутренних противоречий, будут ждать еще долго. Во-первых, потому что они игнорируют марксистскую подоплеку во многом из всего этого, а также изначальную готовность двигаться навстречу противоречиям – вместо того, чтобы заметить все эти кошмарные несостыковки и задаться вопросом о том, не расскажут ли они чего-нибудь об этом выборе жизненного пути.
Немногие люди считают, что страна не может быть улучшена, но представлять ее как пронизанную фобиями, ненавистью и угнетением – это в лучшем случае частичная, а в худшем – откровенно враждебная призма, через которую можно смотреть на общество. Это анализ, приводимый не критиком, стремящимся улучшить ситуацию, а человеком, стремящимся к уничтожению своего врага. Признаки этого стремления можно обнаружить повсеместно.

	В 2018 году в Палате общин прошли дебаты о проблеме трансгендерности. Обсуждалось дело Карен Уайт. Это был мужчина, который уже был осужден за изнасилование, но который теперь идентифицировал себя как женщина. Несмотря на то, что он не прошел через хирургическую операцию по смене пола, его по его просьбе поместили в женскую тюрьму, где он, пользуясь своим мужским телом, изнасиловал четырех своих сокамерниц. Во время этих дебатов член парламента, либеральная демократка Лейла Моран, превосходно дала характеристику крайностям мышления в духе защиты трансгендерности. Когда ее спросили о том, была бы она рада переодеваться в одной раздевалке с человеком, у которого мужское тело, Моран ответила: «Если этот человек – трангсендерная женщина, то, конечно, да. Я просто не вижу здесь никакой проблемы. Что касается того, есть ли у нее борода [этот вопрос также поднимался во время дебатов], осмелюсь сказать, что у некоторых женщин есть бороды. Существуют множество причин того, почему наши тела реагируют по-разному на гормоны. Существует множество форм человеческого тела. Я вижу душу человека и его личность. Мне, в сущности, все равно, мужское ли тело у этого человека».
	Ни один разумный человек или движение, которые хотели бы собрать коалицию для создания жизнеспособного движения за права трансгендерных людей, не сделали бы такого заявления. Они бы не стали попросту утверждать, что трансгендеры – трансгендеры просто потому, что они так говорят. Они не сказали бы, что бородатый мужчина в раздевалке – не проблема для них, потому что «осмелюсь сказать, что у некоторых женщин есть бороды». И они не стали бы утверждать, что могут заглянуть в душу человека и понять, является ли он женщиной или мужчиной. Это сумасшедшие заявления и – как и многие заявления, звучащие в дебатах о трансгендерности – они продолжают сводить с ума каждого, кто их слушает, не говоря уже о тех, кого принуждают с ними соглашаться или говорить об их истинности.
Их желание состоит не в том, чтобы излечить, а в том, чтобы разделить, не успокоить, но разжечь, не погасить, а испепелить. В этом, опять же, можно увидеть последнюю часть марксистской подоплеки. Если вы не можете управлять обществом – или притворяться, будто управляете, или попытаться управлять им, а затем все разрушить – вы можете попробовать что-то еще.
Наиболее эффективно вы можете заставить людей сомневаться абсолютно во всем. Заставить их сомневаться в том, хорошо ли вообще общество, в котором они живут. Заставить их сомневаться в том, справедливо ли они относятся к другим людям. Заставить их сомневаться в существовании таких групп, как мужчины и женщины. Заставить их сомневаться почти во всем. А затем представить все так, будто у вас есть ответы: грандиозный, всеобъемлющий, взаимосвязанный набор ответов, которые приведут всех к лучшей жизни, подробности которой можно будет узнать позже.
	Возможно, они добьются своего. Возможно, сторонники новой религии используют гомосексуалов, женщин, людей с различными цветами кожи и трансгендеров в качестве инструментов для того, чтобы настроить людей против того общества, в котором они росли. Возможно, они преуспеют в том, чтобы настроить всех против «цис-белого мужского патриархата», и они будут это делать до тех пор, пока все их взаимосвязанные «группы угнетенных» не разорвут друг друга на части. Это возможно. Но каждый, кто заинтересован в том, чтобы предотвратить этот кошмарный сценарий, должен искать решение этой проблемы.

Если бы люди были так угнетены, разве у них было бы время или желание слушать каждого, кто почувствовал необходимость объявить, что речь писателя на литературном фестивале расстроила его, или что недопустимо продавать буррито, будучи «неправильной» национальности?
	Положение жертвы, а не стоицизм и не героизм, стали чем-то отчаянно рекламируемым, даже востребованным в нашей культуре. Быть жертвой – значит в каком-то смысле победить или по меньшей мере получить фору в великой гонке угнетения. В основе этого любопытного явления лежит одно из самых важных и ошибочных суждений движений за социальную справедливость: что угнетенные люди (или люди, которые утверждают, что они угнетены) в чем-то лучше других, что есть некоторая порядочность, чистота или доброта, которые происходят из того, чтобы быть частью такой группы. В действительности же страдание само по себе не делает человека лучше. Гомосексуал, женщина, чернокожий человек или трансгендер могут быть такими же нечестными, лживыми и грубыми, как и любой другой человек.
	В движении за социальную справедливость существует предположение, что, когда интерсекциональность сделает свое дело, и матрица конкурирующих иерархий наконец будет уничтожена, наступит эра всеобщего братства. Но более вероятным объяснением человеческих мотивов в будущем станет то, что люди продолжат свободно вести себя точно так же, как они это делали в течение всей истории, что они продолжат проявлять те же импульсы, слабости, страхи и зависть, которые двигали нашим родом до сих пор. Например, нет причин полагать, что если все общественные несправедливости будут сглажены, и все работодатели наймут правильное количество «разнообразных» людей в свои компании (в разбивке по гендеру, сексуальной ориентации и расе), то все сотрудники отдела кадров откажутся от своих должностей. Кажется по крайней мере возможным то, что шестизначные зарплаты будут настолько же труднодостижимыми, насколько и сейчас, и что те, кто сумел получить их, представив враждебную интерпретацию общества, не откажутся от своих зарплат, когда их работа будет завершена. Более вероятно то, что класс наемных работников знает, что эта задача неразрешима и что они обеспечили себя работой на всю жизнь. Они будут оставаться на этих должностях столько, сколько смогут, до тех пор, пока не будет признано, что их решение проблем общества не предлагает никакого решения вообще – только приглашение к безумию, широкому и дорогостоящему как для отдельного человека, так и для общества в целом.
мы видели это на примере «говорящего, но не его слов» – что сильно политизированные люди готовы интерпретировать даже экстремальные слова от своих политических единомышленников в великодушном и снисходительном свете, а читая слова тех, кто относится к противоположному лагерю – видеть их в настолько негативном и враждебном свете, насколько это возможно.
Проблема состоит в том, что социальные медиа этого не поощряют. Они поощряют в точности противоположное. Не имея возможности встретиться, а также не имея никакой необходимости в том, чтобы встретиться, люди усиливают свое возмущение. Когда вы находитесь лицом к лицу с человеком, его гораздо сложнее свести к одной-единственной фразе, которую он произнес, и отнять у него все характеристики за исключением одной.
Для того, чтобы склониться к великодушию, вы должны изначально предполагать, что вашим великодушием не будут злоупотреблять, и лучшим – если не единственным – способом решить эту проблему является личное общение. Без него жизнь будет все больше напоминать каталог легко поддающихся поиску и постоянно возрождаемых исторических обид. Так что склонность к великодушию не только по отношению к союзникам, но и к мнимым противникам может быть первым шагом на пути к освобождению от безумия.
если мы придем к выводу, что бесполезно говорить и слушать друг друга уважительно, единственным доступным инструментом для нас останется насилие.
	В 1967 году, всего за год до своей смерти, Мартин Лютер Кинг-младший произнес одну из самых великих своих речей в Атланте, штат Джорджия. Озаглавленная «Куда мы идем отсюда», она содержала в себе замечательную просьбу. «Пусть мы будем недовольны до того дня, когда никто не закричит: „Власть белым!“, никто не закричит: „Власть чернокожим!“, но все будут говорить о могуществе Бога и о могуществе человека». Среди множества удручающих аспектов последних лет, пожалуй, самым тревожным является та легкость, с которой раса превратилась в проблему – передаваемая из уст в уста людьми, которые или не могут осознать опасность игры, в которую они играют, или не знают, в какой игре они участвуют, что является непростительным. Некоторые из неизбежных финалов этого процесса уже наметились и должны были дать самые ясные сигналы предупреждения.
	Например, кто бы мог подумать еще одно поколение назад, что для либерального журнала будет допустимо задать вопрос: «Евреи – белые?» Речь идет не о журнале «National Geographic» век назад, но о журнале «The Atlantic» в 2016 году. Этот вопрос возник из-за спора о том, где в иерархии угнетения, которая сейчас описывается, находятся евреи. Следует ли рассматривать евреев как сильно угнетаемых или же как получающих некие собственные привилегии? Получают ли они привилегии за свою белокожесть? Как только такие вопросы начинают задаваться, разве удивительно, что некоторые люди приводят на них ужасающие ответы?
В Иллинойсском университете в Урбане в 2017 году на территории кампуса появились листовки, которые предлагали свой собственный ответ. Они представляли иерархическую пирамиду, в основе которой находились «99 %» людей, якобы угнетаемых 1 % людей. На листовках спрашивалось, были ли эти принадлежащие к 1 % люди «гетеросексуальными белыми мужчинами» – или же «1 % составляли евреи?» Авторы, похоже, знали ответ на этот вопрос и писали, что евреи являлись изначальными обладателями «привилегии», а в заключении обозначили, что «уничтожение белой привилегии начинается с искоренения еврейской привилегии».
	Цель политики идентичности, по-видимому, состоит в том, чтобы политизировать абсолютно все. В том, чтобы превратить любой аспект человеческих взаимоотношений в вопрос политики. В том, чтобы интерпретировать любое действие и любые отношения в нашей жизни как выстроенные вдоль линий, продиктованных политическими действиями. Призывы к тому, чтобы тратить свое время на поиск своего места и мест других людей в иерархии угнетения – это приглашение не просто к началу эпохи самокопания, но к превращению любых человеческих взаимоотношений в сравнение политических сил. Новая метафизика включает в себя призыв найти смысл в этой игре: бороться, сражаться, вести кампанию и «объединяться» с людьми с целью достичь земли обетованной. В эпоху, когда жизнь не имеет цели, а у Вселенной нет явного смысла, этот призыв к политизации всего и к борьбе за это имеет свою неоспоримую привлекательность. Он наполняет жизнь своего рода смыслом.
Политика может быть важным аспектом нашей жизни, но в качестве источника личного смысла она губительна. Не только потому, что амбиции, к которым она стремится, почти всегда недостижимы, но и потому, что поиск личного смысла в политике часто наделяет политику страстью – включая ярость – которая искажает все. Если два человека в чем-то не согласны друг с другом, то они могут не соглашаться сколько душе угодно, если целью их спора является поиск истины или компромисса. Но если одна из сторон весь смысл своей жизни сводит к какому-то аспекту этого спора, то шансы на дружелюбный спор исчезают, а вероятность нахождения истины понижается.
окружающем мире и его чудесах. Ощущение наличия смысла в жизни можно достичь, поняв, что является важным в нашей жизни, а затем, со временем, двигаясь все ближе по направлению к этому. Расходовать себя на политику идентичности, социальную справедливость (в этом ее проявлении) и интерсекциональность – пустая трата жизни.
минимизировать различия – не значит притворяться, будто различий не существует. Предполагать, будто пол, сексуальная ориентация и цвет кожи ничего не значат, нелепо. Но и предполагать, будто они означают все, – губительно.
если университет будет поощрять непрофессионалов судить профессионалов и будет отдавать предпочтение людям, которые не читают, вместо тех, которые читают, то какой тогда смысл в университете?
	Тот же эффект можно наблюдать в случае с Гарри Миллером, бывшим полицейским, которому пришлось потратить год своей жизни на судебные тяжбы после того, как британская полиция появилась на его рабочем месте, чтобы сказать ему, что некоторые оставленные им комментарии и ретвиты о трансгендерах образовали так называемый «непреступный инцидент ненависти». После того, как Миллер успешно подал в суд на полицию, выяснилось, что за последние несколько лет они зарегистрировали 120 000 таких «непреступных инцидентов ненависти», что такие «не-преступления» могли появиться во время проверки данных о человеке во время приема на работу и помешать ему получить работу. Далее выяснилось, что совет от полицейской коллегии состоял в том, что любое действие, которое, как покажется, может быть мотивировано враждебностью к религии человека, его расе или идентичности, должно быть зарегистрировано «вне зависимости от того, есть ли доказательства, помогающие выявить элемент ненависти».
трудно переоценить проблемы, ожидающие общество, в котором полиция стала полицией мысли, а отсутствие доказательств воспринимается как не имеющее значения при регистрации преступления.
	Еще один аспект транс-дискурса, в котором что-то изменилось с момента публикации книги, – это раскол внутри ЛГБТ-сообщества, или «алфавитных людей», как назвал их Дэйв Чаппель в комедийной передаче на «Netflix», которая вышла примерно в то же время, что и «Безумие толпы». Чаппель заметил, что воображаемая машина, в которой ехали «ЛГБ», похоже, замедлилась или отклонилась от курса, когда в нее сели представители группы «Т». В этом и других профессиональных вмешательствах я заметил нарастающее осознание того, что, хотя трансгендеры, безусловно, заслуживают того же достоинства и понимания, что и другие люди, у «Т» мало чего общего с «Л», «Г» и «Б».
	Поскольку, как я пытался здесь показать, виды борьбы за права не одинаковы, и к настоящему моменту должно быть ясно, что споры о «Т» не следуют пути развития споров о «Л», «Г», «Б». Если выразить разницу между «ЛГБ» и «Т» кратко, то вот что мы получим: активисты движения за права геев никогда не говорили: «Мы существуем, мы квиры, а это значит, что нет такой вещи, как биологический пол». Или: «Мы существуем, мы квиры, а это значит, что мы считаем, что пенисы и вагины – это навязанные социальные конструкты». Они делали заявления о правах, но не требовали от остального общества коренным образом изменить свое представление о биологии, например, для того, чтобы эти права получить.
совершались последовательные попытки радикализировать вирус COVID-19, когда журналисты и политики в Великобритании и США постоянно указывали на более высокий уровень смертности среди этнических меньшинств. Конечно, для этого могло быть множество других причин, включая скрытые (и генетические) проблемы со здоровьем. Но все эти статистические данные были представлены так, как если бы они являлись еще одним доказательством расизма в этих обществах. В то же самое время, как существовал полуофициальный запрет на то, чтобы называть вирус «китайским» или «уханьским», казалось, разворачивалась согласованная попытка представить западные демократические общества настолько расистскими, что мы не можем получить из-за границы вирус, не превратив его в расистский. В других местах были попытки протолкнуть идею, что вирус атакует непропорционально большое количество женщин. Когда статистика показала, что среди погибших больше мужчин, те же самые комментаторы поспешили сказать, что, хотя мужчины чаще умирали, женщины каким-то образом больше страдали.
В дни, последовавшие за убийством Джорджа Флойда, случались атаки на памятники и монументы по всей Великобритании, включая свержение статуи рабовладельца и местного филантропа Эдварда Колстона в Бристоле – толпой, которая затем начала прыгать на статуе. В Лондоне Кенотаф, посвященный памяти погибшим во время Первой мировой войны, был разрушен, а статую Уинстона Черчилля в конечном итоге упаковали в коробку для сохранности.
Компании, начиная от «Patreon» и заканчивая фирмой по производству мороженого «Ben and Jerry’s», вдруг начали предполагать, что их главной целью в жизни была борьба с расизмом, которая представлялась таким насущным и серьезным риском для общественного здоровья, что он даже превзошел страх распространения вируса COVID-19. В этот момент стало очевидно, что из себя теперь представляют истинные священные темы в нашем обществе. Вскоре старые, а иногда и совсем недавние, фильмы и телевизионные комедии начали исчезать из стриминговых сервисов, члены правительств, такие, как мэр Лондона, объявили о ревизии всех общественных скульптур, а требования того, чтобы Великобритания и западные страны работали над искуплением своего колониального прошлого, стали совершенно мейнстримными.
Мы возложили надежду на то, что всеобщая культура восторжествует и будет доступной для всех. Если заставить большинство населения чувствовать, что почти все в их культуре и истории подвергается не просто критике, но атаке, то вместо уменьшения расовой политики в последующие годы они, возможно, получат величайший ее рост. Я беспокоюсь об этом сейчас больше, чем о чем-либо другом. То, как призывы к справедливости превратились в призывы к исторической мести; то, как призывы к исчезновению расы как проблемы перешли в превращение «антирасистами» расы в центральную тему, посредством которой нужно понимать общество; и то, как (как я пишу в книге) содержание чьей-то речи стало второстепенным и в конечном счете почти совсем не важным по сравнению с идентичностью говорящего.
	Мое поколение было воспитано с идеей о том, что цвет кожи человека не имеет значения. Теперь нам говорят, что отсутствие постоянного внимания к расе делает нас расистами. Мне это не кажется прогрессом.
какой бы неудачной и несостоятельной ни была такая философская школа, эту повестку попытаются развернуть во всем западном мире – с невероятной силой, энергией и решимостью. И все это – ради свершения большого возмездия. Этой книги, возможно, будет недостаточно для того, чтобы это предотвратить, но, по крайней мере, я могу похвастаться тем, что она рассказывает историю происхождения мира, в который мы, похоже, несемся сломя голову.

9 месяц СВО после мобилизации

 Очередной юбилей сво

Исполнилось 8 мес СВО, ничего умнее лозунга принуждения к миру (по нужде тужимся) агитпроп не придумал, хотя на фоне развития событий это уже выглядит двусмысленным.
Возникает две стойких ассоциации со старыми  анекдотами, один "и пат'гонов у них тоже нет", второй про десять советников по экономике, из которых один разбирается в экономике.  Угрозы дать "военно-технический" ответ тут же сопровождаются "жестами доброй воли".
За это время бутафорская сущность государства стала явной: бутафорская армия с картонным маршалом, и дремучими генералами, только что узнавшими, что у НАТО оказываются спутники летают, где мало желающих воевать и еще меньше умирать непонятно за что, зато много умников получать жалованье и льготы по ипотеке. Бутафорское государство, где начальникам закон не писан, начальники уверены, что любые законы, включая законы физики,  можно обойти, если знать с кем и за сколько договориться. А любую проблему можно залить деньгами, благо не своими. Поэтому вместо аптечек сулят по пяти млн за погибшего. Без устали набирают какие-то добробаты, вместо того, чтобы формировать единую боеспособную  армию. Полгода отрицали необходимость мобилизации, называя сторонников дураками, провокаторами и шпионами, потом развили бурную деятельность по мобилизации, еженедельно переписывая законы, т.к до этого никто об этом не задумывался, никому за много лет вообще не приходило в голову, например, что можно призвать в армию собственника бизнеса, а законом то не разрешено военнослужащим заниматься бизнесом. Параллельно плодятся всякие льготы и отсрочки. Подготовка же мобилизованных лучше не становятся, зато, надо думать, благосостояние работников военкоматов существенно возросло.
В итоге публично выражаются надежды, что решения будут приняты в вашингтонском обкоме по результатам ноябрьских выборов и тогда-то американский лесник выгонит всех из леса. На свои силы начальство уже не надеется.

логика невойны с небратьями

 https://putnik1.livejournal.com/9103698.html

Пора уже перестать задавать вопросы по СВО- ее границы и итоги подведены

Вряд ли кто то сомневается в наличии договорняков по тем или иным вопросам.

Но представляется, что и в целом такой договорняк УЖЕ достигнут и достигнут он в через месяц после 24 февраля в Стамбуле.

Им очерчены пределы продвижения на Украине. Это достигнутые рубежи, МИНУС север, ПЛЮС незанятые территории ДНР и ЛНР. Это красная линия, далее которой  ВС РФ двигаться не должны. 

Это хорошо объясняет происходящее. Никаких обходов Донбасса нельзя произвести, т.к. мы выйдем за красную  линию. Остаются только лобовые атаки.

Но для этого не нужна мобилизация, достаточно маневрирования имеющимися силами. 

На Украину особых обязательств не налагалось, возможно в тот момент ее силы казались несущественными.

Сейчас, однако, ВСУ могут обстреливать все занятые территории, включая Крым, превращая их в серую зону.

Непонятно в данном контексте создание добробатов в России, возможно их цель - утилизация активистов, но возможно их предполагается использовать внутри России, за Путина или против Путина.

СВО выгодно затягивать, чтобы ее итоги, которые будут оформлены позже,  не связывались с мартовскими договоренностями. На протяжении 4 мес. РФ напоминает собачку с картинки "а ну ка отними". Собачка лает и рычит, лязгает зубами и скребет когтями, но это только отвлекающий "белый шум".

Впрочем, м.б затягивание войны может привести и к пересмотру мартовских соглашений.

СВО перспектива 6 июля

 По мере стабилизации фронта в Донбассе над ждать контрнаступления ВСУ, которое неизбежно в силу политических и идеологических причин довольно скоро, до конца лета и на широком фронте.

В узко военном и стратегическом планах это может быть на руку ВСР, т.к. ситуация примет более стандартный вид - более малочисленная сторона обороняется, но перспективы ВСУ  только тактические: наступать им будет сложнее, чем обороняться, что приведет к большим потерям и далее создаст условия для ВСР.

Спецоперация как кульминация

 Спецоперация, осуществляемая по спецпричинам, спецлюдьми, по спецплану со спеццелями

Спецоперация как квинтэссенция и кульминация
Глядя на развитие событий вокруг Украины, яснее выглядит суть личности ввп.
За 20 лет очевидно, что Путин предпочитает договариваться тет а тет. "Я начальник и ты начальник, давай договоримся, чего расстилаться перед дураками, которые не такие как мы."
Проблема в том что с западными политиками это получается плохо, то ли им персонально не нравится Путин, то ли дело в порочности и развращенности людей на Западе, но такие договорённости периодически срываются. Отсюда сентенции, что нас не считают рааноправными партнёрами, хотя практика показывает, что можно стать не только гражданином Израиля, но депутатом британского парламента, хотя, конечно, статус "барона сибирского", предполагает некие гарантии лояльности.
  

Поэтому война против Украины с самого начала мыслилась как спецслужбистская спецоперация на основе каких то договоренностей. Видно что ввп опять кинули, отсюда все более странные метания с переговорами. Ясно, что "договоренности" об отводе войск с севера вряд ли могли возникнуть  естественным образом, т.к. даже при оперативной бесперспективности наступления на Киев, сдавать без боя занятую с кровью территорию глупо с военной точки зрения.

Поэтому логично, что несмотря на декларируемую судьбоносность, война изолируется от страны, ее ведут спецлюди со спеццелями.

Спецоперация по спецпричинам, осуществляемая спецлюдьми со спеццелями по спецплану
причем никто целей не понимает, т.к. невозможно делать вид, что цели достигаются.

Например, вместо достижения поставленной цели избежать обстрелов Донецка, за 100 дней не только этого не удалось, но и получили обстрелы своей территории.
Украинский солдат понимает, что он защищает страну и его поддерживает не только страна но и весь мир. Русский солдат не может быть уверен даже в поддержке своей страны.
Украинский может, судя по сообщениям российских СМИ , может воевать без участия офицеров, а российским, судя по истории с Романом Кутузовым, надо поддерживать. некую плотность генералов на км фронта, чтобы что то делалось.

Все выглядит так, что война ведется только для того, чтобы нынешние украинские начальники подчинялись не Киеву, а Москве, но стоит ли это таких жертв и разрушений?

"РОССИЯ КРЕПОСТНАЯ. ИСТОРИЯ НАРОДНОГО РАБСТВА

ТАРАСОВ Борис Юрьевич

"РОССИЯ КРЕПОСТНАЯ. ИСТОРИЯ НАРОДНОГО РАБСТВА"

пощечин и зуботычин дворовым слугам не обходилось практически ни в одном господском доме. И отличия можно было найти только в том, как писал один современник, что «наказания рабов изменяются сообразно с расположением духа и характером господина». Где-то барыня предпочитает бить наотмашь башмаком по лицу крепостных девушек, ставя их перед собой в ряд; в другом месте высекли разом 80 служанок за невыполнение работы в срок. По свидетельству известной княгини Е.Р. Дашковой, фельдмаршал граф Каменский в присутствии ее лакея так избил двоих крестьян, что проломил им обоим головы о печку.
Терпигорев вспоминал о своем дедушке-помещике, которого прозвали «дантистом» за редкое умение одним ударом выбивать дворовым слугам зубы в минуту барского гнева, а то и шутки ради. Примечательно, что этот господин выделялся из ряда себе подобных не фактом битья своих рабов — так поступали почти все, а только необычайной ловкостью битья, которой добродушно удивлялись соседи-рабовладельцы.

Достаточно сказать, что следствие о совершенных кровожадной помещицей преступлениях начиналось 21 раз! И всегда прекращалось без всяких последствий и вреда для убийцы.
Ключевский писал по этому поводу, что в российской империи «образовался худший вид крепостной неволи, какой знала Европа, — прикрепление не к земле, как было на Западе, даже не к состоянию, как было у нас в эпоху Уложения, а к лицу владельца, т. е. к чистому произволу».
начала своей истории и почти до времени Соборного Уложения 1649 года абсолютное большинство населения в России было лично свободным, могло выбирать род деятельности по своему усмотрению, но, конечно, исходя из тех или иных объективных возможностей. Существовали и несвободные люди, холопы. Холопство делилось на несколько видов, но, за редкими исключениями, вроде плена на войне, формировалось также за счет свободных граждан, добровольно дававших на себя кабалу за материальное вознаграждение со стороны будущего владельца, на определенных, договорных и взаимообязательных для господина и холопа условиях.
Таким образом, холоп был огражден от произвола хозяина действовавшими юридическими нормами, и в этом его принципиальное отличие от будущего бесправного крепостного раба. Холопство часто было выгодным и удобным способом ухода от государственных обязанностей под покровительство влиятельного частного лица.

свободного лично человека. Так, русский крестьянин, вплоть до середины XVII века, представляет собой, по крайней мере юридически, вольного арендатора дворцовой или помещичьей земли, хотя и стесненного уже к тому времени множеством законных и незаконных обязательств и условий. Но личной свободы он еще не потерял.

Теперь выдаче помещику подлежало все семейство, и те младшие и дальние родственники, кто не был учтен в писцовых книгах, со всем хозяйством, заведенным в бегах. Здесь же, хотя еще и неясно и не вполне уверенно, но проскальзывает взгляд на крестьянина, как на личную собственность господина, утвердившийся впоследствии.

Некоторые права его как личности, не задевавшие интересов государства, сохранялись и защищались. Крепостной не мог быть обезземелен по воле господина и превращен в дворового; он имел возможность приносить жалобу в суд на несправедливые поборы; закон даже грозил наказанием помещику, от побоев которого мог умереть крестьянин, а семья жертвы получала компенсацию из имущества обидчика.
Разница в правовом положении крепостного крестьянина середины XVII века и его совершенно бесправных внуков и правнуков, которым предстояло жить в XVIII столетии, значительна. Но именно Уложение 1649 года содержит в себе ростки будущих злоупотреблений помещичьей властью. Они состояли в том, что ни одним словом и даже намеком законодатели не определяли норм хозяйственных взаимоотношений помещика и его крестьян — ни вида, ни размеров повинностей, оставляя все исключительно на усмотрение господина. Не разъяснялось также, насколько крестьянин может считаться собственником своего личного имущества, или оно целиком принадлежит помещику.
Правление Петра I положило конец любым сомнениям и неясностям. Император нуждался в рабочей силе, и эксплуатация крестьянского труда при нем приобрела невиданно жестокий характер.
Император лично раздал из казенного фонда в частное владение около полумиллиона крестьян обоего пола.

никогда не водилось. Так, например, супруга Петра Великого, Екатерина I, урожденная Марта Скавронская, была по своему происхождению крепостной крестьянкой лифляндского помещика. Кроме того, семья венчанной российской императрицы, ее братья, сестры и племянники оставались в крепостной зависимости вплоть до 1726 года…
постоянно увеличивалось число безродных и безвестных прежде людей, фаворитов и временщиков, наложников и наложниц, удачно попадавших, как говорили тогда, «в случай» и в одночасье становившихся вельможами и богачами. За собой они вели свою родню, немедленно возводимую в графское и княжеское достоинство. Так из закройщиков и ткачей, лакеев и брадобреев выходили аристократические фамилии Гендриковых, Закревских, Дараганов, Будлянских, Кутайсовых и многих других.
Простой малороссийский казачок, знаменитый впоследствии Алексей Разумовский, попавший «в случай» к Елизавете Петровне и ставший ее тайным супругом, был пожалован ста тысячами «душ». Дворянство и поместья получили все его родственники, а младший брат, Кирилл, в возрасте 18 лет возглавил Академию наук, а через четыре года стал гетманом Малороссии.
Но существовали и
середине XVIII столетия почти три четверти всего податного населения Российской империи, около 73 % по данным второй ревизии, было отдано правительством «в хозяйственное и судебно-полицейское распоряжение частных лиц», — отмечал В. Ключевский.
Закон не только разрешал телесные наказания, но предоставлял помещику самостоятельно определять степень наказания крепостных, что фактически было равнозначно праву смертной казни своих слуг. Это подтверждает французский аббат Шапп, познакомившийся с бытом крепостной России в 1761 году. Он писал о том, что дворяне подвергают крепостных наказанию плетьми или батогами с такой жестокостью, что «на деле получают возможность казнить их смертью».
В1741 году вступление на престол дочери Петра, императрицы Елизаветы, сопровождалось обнародованием указа об отстранении крепостных крестьян от присяги российским самодержцам. Без разрешения помещика они не могли вступать в брак и женить своих детей, покинуть усадьбу и даже постричься в монахи. Очередной указ лишил крепостных права владеть какой-либо недвижимой собственностью.
всего за время правления Екатерины помещикам было подарено более 800 тысяч «душ».

Несколько сотен тысяч «благородных» российских помещиков по воле правительства стали олицетворять собой и государство, и нацию. В то же время миллионы ревизских душ в России именовались не иначе как «хамами» и «хамками», «подлыми людьми». А понятие «народ» в его действительном возвышенном смысле встречалось только в поэтических сочинениях, обращенных к далекому прошлому.

что крестьяне рассматривались просто как одушевленное средство для обеспечения своему господину необходимых условий для жизни, «приличной благородному дворянину».
Через два месяца вновь собрали сходку, и тогда уж без околичности был прочитан господский указ, в котором начистоту сказано: "По случаю займа в Опекунском совете 325 тысяч на двадцать пять лет, процентов и погашения долга требуется около 30 тысяч в год, которые поставляется в непременную обязанность вотчинного правления ежегодно собирать с крестьян, кроме прежнего оброка в 20 тысяч; и весь годичный сбор в 50 тысяч разложить по усмотрению нарочно выбранных людей, с тем, чтобы недоимок ни за кем не числилось, в противном случае под ответственностью бурмистра неплательщики будут, молодые — без очереди сданы в солдаты, а негодные на службу — отосланы на работу в сибирские железные заводы".

 В такой ситуации едва ли не верхом гуманности выглядела инициатива части дворян ораниенбаумского и ямбургского уездов Санкт-Петербургской губернии, определивших своим крестьянам четкие рабочие нормы: не более 16 часов/сутки в летние месяцы.

обстоятельствах неудивительно, что у многих помещиков возникла мысль о совершенной ликвидации отдельных крестьянских наделов и включении их в господскую запашку. Крестьяне, лишенные какого бы то ни было личного хозяйства, теперь полностью превращались в сельских рабов. Это уродливое явление российской действительности времен империи, развившееся из неограниченной законом барщины, получило название «месячины».
Радищев дает подробное описание такой рабовладельческой плантации: «Сей дворянин Некто всех крестьян, жен их и детей заставил во все дни года работать на себя. А дабы они не умирали с голоду, то выдавал он им определенное количество хлеба, под именем месячины известное. Те, которые не имели семейств, месячины не получали, а по обыкновению лакедемонян пировали вместе на господском дворе, употребляя, для соблюдения желудка, в мясоед пустые шти, а в посты и постные дни хлеб с квасом.

монастыри до 1764 года имели право владеть населенными имениями, обходились с крепостными немилостиво.
Вместо лошадей у монахов служили они: на них и воду возили, и землю пахали».
Весьма примечательно, что образ крепостных крестьян, впряженных в соху или телегу вместо скота, — постоянно встречается в записках современников.
особенностью развития крепостного права, как оно сложилось во второй половине XVIII века является, с одной стороны, появление все новых законов, официально расширяющих права дворян в распоряжении крепостными людьми, а с другой — повсеместное нарушение прежних законов, хотя бы в малом ограничивающих помещичий произвол.

любопытное дело такого рода, от 1746 года. Оно имеет красноречивое название: «О присвоении профессором Тредьяковским жены гренадерской». В Военную коллегию была доставлена жалоба: «По донесению гренадера Невского гарнизонного полка Мадыма Беткова (из башкирцев) жена его Ентлавлета Однокулова, оставшись по сдаче его в рекруты на родине в Казанской губернии, попалась ему навстречу в Санкт-Петербурге и объявила, что она по взятии его, Беткова, в службу, чрез несколько времени не знает какими офицерами вывезена в Санкт-Петербург и, назад года три, отдана ими в подарок профессору Санкт-Петербургской Академии Наук Василию Кириллову сыну Тредьяковскому, где и живет в услужении. Поэтому гренадер Бетков и просит об отдаче ему означенной жены его».

случалось, что дворяне похищали свободных людей — на дороге, в поле, а нередко и прямо из дому, и насильно венчали со своими крепостными, таким образом значительно увеличивая в короткие сроки число невольников в усадьбе.
Свадьбы среди дворовых вообще не приветствовались их владельцами. Нередко встречались дворяне, обрекавшие своих домашних слуг на вечное девство и безбрачие. Генерал Л. Измайлов, владелец нескольких сотен дворовых людей, говаривал обычно так: «Коли мне переженить всю эту моль, так она съест меня совсем».

Некоторые господа отказывали дворовым потому, что боялись умножения «лишних ртов» или просто не желали терять услужливую горничную, подозревая, что в замужестве она перестанет исправно выполнять свои обязанности.
Дворовых девушек и женщин если и выдавали замуж, то за своих же дворовых людей. Реже — за крестьян. Для мужской дворни также, случалось, брали жен из крестьянских семей. Но при возможности старались избегать этого, чтобы не лишать тяглые крестьянские хозяйства рабочих рук. Чаще невест предпочитали покупать по случаю и подешевле на стороне. Сохранилось письмо об этом А.В. Суворова своему старосте в одну из вотчин: «Многие дворовые ребята у меня так подросли, что их женить пора. Девок здесь нет да и купить их гораздо дороже, нежели в вашей стороне». Поэтому далее Суворов приказывает старосте купить четырех «девок» от 14-ти и не старше 18 лет. Причем добавляет: «Лица не очень разбирай. Лишь бы здоровы были…»


некоторые помещики принуждали своих крестьян к выполнению еще одной обязанности — работе на господских предприятиях и фабриках.
Против коммерческой деятельности дворян долгое время восставало купечество. Купцам было трудно конкурировать с помещиками, находившимися в привилегированном положении и обладавшими значительно большими возможностями. Торговые люди и промышленники жаловались императрице Екатерине, что дворянину достаточно захотеть, и для основания фабрики ему не нужно никакого капитала и усилий, поскольку в его распоряжении даровая рабочая сила — крепостные крестьяне. Такой помещик приказывает своим мужикам от каждого двора привести сколько нужно для строительства бревен и других материалов. А потом крепостных заставляют строить не только совершенно бесплатно, но и «на своем хлебе». А после постройки фабрики крестьяне часто совершенно безвозмездно трудятся на ней.
Купцы просили Екатерину, чтобы дворян, если и нельзя вовсе им запретить владеть предприятиями, то хотя бы принудить к тому, чтобы они возводили и обслуживали фабрики исключительно трудом вольнонаемных рабочих. Но «благородные» предприниматели решительно выступили против попыток ограничить свои права. Князь М. Щербатов, историк и общественный деятель, всегда умело отстаивавший сословные интересы душевладельцев ссылками на духовные и нравственные принципы, максимально возможное расширение привилегий дворян представлял как необходимую основу для сохранения стабильности в государстве. По его мнению, владение фабриками, основанными на крепостном труде, позволяло помещикам полнее осуществлять отеческую заботу над крестьянами, склонными к лени и пьянству. Работа на господских предприятиях полезна была для крепостных людей, по словам князя Щербатова, тем, что «держала крестьян в постоянном трудолюбии» и удерживала от пороков, свойственных «черни».

Способов для получения прибыли от своих коммерческих заведений для дворян существовало множество. Одни разом переводили население целых сел в число фабричных рабочих. В этомслучае оторванные от земли и привычного образа жизни люди трудились совершенно бесплатно круглый год, получая из заводской конторы только необходимое пропитание и одежду, что напоминало одну из форм «месячины». В лучшем положении оказывались те, кто вместо натурального содержания получал для обработки некоторое количество земли. В этом случае на предприятии вводилась посменная работа, по 14 часов в день, но три дня в неделю. В остальное время крестьянам позволялось возделывать свой участок, с которого они и кормились.
Другие помещики попросту отдавали крепостных крестьян внаем на чужие предприятия, получая от таких сделок значительный доход. Из нечерноземных мест могли запродать мужиков на много лет, а то и навсегда. Но чаще, руководствуясь, очевидно, щербатовским правилом заботиться о пребывании крестьян «в постоянном трудолюбии», — отдавали сезонно, в зимнее время, когда сельскохозяйственные работы уже завершены и у земледельцев появлялось до весны свободное время.

дороге от деревни до фабрики крестьяне должны были содержать себя сами, никаких кормовых денег или продуктов им не выдавалось, и в продолжение всего пути они перебивались только мирским подаянием.

Конечно, отношения у крестьян с помещиками складывались по-разному, они не всегда начинались и заканчивались наказаниями и утеснениями. Некоторые владельцы расписывали для своих вотчин подробные своды правил и заставляли следовать им не только крепостных людей, но делали их обязательными и для управляющих, и для самих себя. Находились такие, что вопреки вседозволенности, предоставляемой законами, самостоятельно ограничивали размер оброка, число барщинных дней; а если сверх того требовали взносов натуральными продуктами, то не иначе, как в счет суммы оброка, как поступал, например, Суворов в своих вотчинах. Иные господа поддерживали крестьян в голодные годы.
Крепостные справедливого, хотя и требовательного Суворова, тем не менее жаловались ему, что пришли «в крайний упадок и разорение», и в действительности это было правдой. Но примечательнее реакция знаменитого полководца на просьбы своих «рабов» — наскучив от обременительных мужицких обращений, он составил инструкцию, как следует отныне подавать прошения на имя помещика. Перечень этих правил на самом деле был не чем иным, как издевательской шуткой, и призван был сбить с толку неискушенных, почти сплошь неграмотных крестьян. Вот этот документ: «Говорить должно по артикулам и статьям. Каждую вещь, каждой вещи часть подробно истолковать и брать в уважение, одну часть соображать с другою; сравнивать тягость с полезностью. Не реша одной части к другой не приступать. Ежели в которой части найдется большое препятствие, мнимая невозможность, непонятие и сумнение, предоставлять ее до конца. Начинать решение частей легчайшими частьми… имея белую бумагу, на одной половине страницы означивать препятствия, недоразумения, сумнения; на другой половине страницы их облегчать, объяснять, опровергать и уничтожать. Сие иногда чинится уподоблением и заменою. Соблюдать и смотреть на мои правила миром».

Из других обращений: «Припадая ко преосвященному Вашему трону, всемилостивейшему нашему государю, с верноподданнейшим нашим третьим (! — Б Т.) прошением… оная наша госпожа совсем нас разорила и довела в крайнее убожество, так что отняла у нас хлебопахотную нашу крестьянскую землю и сенокосные луга и хлеб наш крестьянский отняла в свое владение. Имущество все растащили, лошадей и коров наших отняли в свое владение, из домов нас выгнали…


как оный господин наш начал нами владеть, то мы не имеем от его работ ни дня, ни ночи отдохновения, выгоняя нас, мужской и женский пол как в праздничные, так и в высокоторжественные дни, и навсегда у него находимся в работе на винокуренных заводах… Пересек до несколько сот человек плетьми, не щадя ни старого, ни малого, так, что на том месте оставил троих маленьких, да троих больших, чуть живых и изувеченных, которые находятся теперь при смерти…»
«Начали нас бить и били без пощады так, что без мала на том месте оставили из нас, побитых и измученных, чуть вживе, человек до 100. После сего по приказанию нашего господина Викулина приказчик его приехал в наши селения и бил наших двоих женщин брюхатых до тех пор, что они из своих брюх скинули младенцев мертвых, а потом и оные женщины от побои лишились жизни. Тот же приказчик наших трех крестьян лишил жизни…

В начале XIX века в личном владении членов императорской фамилии было около 3 миллионов крестьян.
После того как Петром I была введена подушная подать, которой обложили все «неблагородное» мужское население империи, возникла задача обеспечить исправное получение денег. Для этого сначала прибегли к чрезвычайно своеобразному способу, придуманному «царем-реформатором». За каждой военной частью были записаны села и волости, обязанные ее содержать, а само это военное формирование в мирное время квартировало в приписанной за ним местности, служа надежной гарантией своевременного внесения налогов. Польза, по мысли Петра, была и в том, что необходимые средства на содержание армии должны были поступать напрямую к тем, для кого они предназначались, минуя посреднические бюрократические инстанции.
На практике осуществление этой идеи выглядело так, что помимо разорительных расходов на строительство казарм и обеспечение военных всем необходимым крестьяне страдали от произвольных поборов, насилий и грабежей, поскольку солдаты не стесняли себя деликатным обращением с мирным населением. Офицеры расквартированных в деревнях частей и вовсе относились к сельским жителям как к собственным крепостным, что служило причиной конфликтов также с местными помещиками, не желавшими поступаться своими правами.

С 1722 года помещики были сделаны ответственными за выплату крестьянами подушной подати, а также выполняли целый ряд других функций административно-полицейского характера.

Недоимки по налоговым сборам копились по многу лет, при этом оброчные деньги и прочие повинности, которыми крестьяне были обязаны господам, поступали, как правило, без задержек и в полном объеме.
крестьяне оказывались просто не в состоянии внести необходимую сумму налога государству. Ведь подушную подать они платили со своих участков, возделать которые они часто не успевали потому, что или ежедневно работали на барщине, или собирали средства на господский оброк.

Тяжелый труд никак не оплачивался правительством, только в редких случаях выдавался скудный продовольственный паек, но чаще всего и кормиться невольные строители должны были за свой счет.
крестьянских обязанностей, одной из самых тяжелых была рекрутская повинность. «И ужас народа при слове «набор» подобен был ужасу казни», — писал о ней Некрасов, и эти поэтические строки очень точно передают и отношение к рекрутчине, и ее значение в жизни крестьян, боявшихся попасть «под красную шапку».
(О происхождении этого выражения и о том, как упорно сопротивлялись военной повинности крестьяне, приводит сведения С.В. Максимов в книге "Крылатые выражения», опубликованной в 1890 г.: «Надевали шапку не красную, а лишь такую, которая не имела козырька, но в старину действительно всякий сдатчик, ставивший за себя рекрута, обязан был снабдить его красной шапкой, бердышом и прочим.
Совсем еще бодрые с виду и словоохотливые старики даже и теперь рассказывают про недавние времена рекрутчины, когда от суровых тягостей 25-летней тугой лямки солдатчины бегали не только сами новобранцы, но и семьи их. Из «дезертиров» составлялись в укромных и глухих местах целые артели дешевых рабочих и целые деревни потайных переселенцев (например, в олонецкой Карелии, в Повенецком уезде близ границ Финляндии).
В земских домах водились стулья, в ширину аршин, в длину — полтора; забит пробой и железная цепь в сажень. Цепь клали на шею и замыкали замком. Однако не помогало: бегали удачно, так что лет по 15 и больше не являлись в родные места.
Объявят набор, соберут сходку с каждого двора по человеку, поставят в ширинки на улице. Спрашивает староста… у домохозяев:
Где дети?
Не знаем. Не находятся рекруты дома, — сбегли.
Не знают родители, где они хранятся. Спросит сам голова у этих отцов и рыкнет:
Служба — надо.
Не знаем, где дети — в бегах…
Ступайте на улицу и сапоги разувайте, и одежду скидайте с себя до одной рубашки.
И босыми ногами выставят отцов на снег и в мороз.
Позябните-ко, постойте: скажете про детей. А если не скажете, не то еще будет.
Не знаем, где дети!..
Пошлют поснимать на домах крыши; велят морить голодом скот на дворах…
Не знаем, где дети, — в бегах!..
Прорубали на реке пешней прорубь. Отступя сажен пять, прорубали другую. Клали на шею родителям веревку и перетаскивали за детей из проруби в прорубь, как пропаривают рыболовную сеть в зимние ловли, в" подводку" (удочки на поводцах по хребтине с наживками или блестками, на навагу, сельдь и проч.).
И родители на убег. И бегают. Дома стоят пустыми…»)
Помещик, отдавая своего крепостного человека в рекруты, получал от казны деньги в качестве компенсации за потерю рабочих рук, поэтому сдача рекрутов государству была одной из важных статей дохода в помещичьем хозяйстве. Персонаж комедии Княжнина, Простодум, говорит про такого «хозяйственного» господина:

Три тысячи скопил он дома лет в десяток
Не хлебом, не скотом, не выводом теляток,
Но кстати в рекруты торгуючи людьми…

Нередко целые деревни и села покупались исключительно для того, чтобы все мужское население продать из них в рекруты.
Радищев приводит пример такого новобранца, выглядевшего бодрым и даже веселым среди толпы согнанных из окрестных сел рекрутов и рыдающей родни:

Трудна солдатская жизнь, но лучше петли. Хорошо бы и то, когда бы тем и конец был, но умирать томною смертию, под батожьем, под кошками, в кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу, при всегдашнем поругании; государь мой, хотя холопей считаете вы своим имением, нередко хуже скотов, но, к несчастию их горчайшему, они чувствительности не лишены».
закон оставлял рожденных до ухода отца в армию в собственности помещика, а их мать-солдатка, как называли жену новобранца, становилась свободной от господина. Но такая норма выглядела скорее издевательством.

Часто крестьяне, назначенные в рекруты, калечили себя, чтобы их признали негодными к военной службе. На этот случай законодательство предусмотрело карательные меры: тех, кто после нанесения себе увечий, сохранял способность обращаться с оружием, предписывалось наказывать шпицрутенами, прогнав сквозь строй из 500 человек три раза, и после излечения забирать в армию. Тех же, кто остался после членовредительства негодным к строевой службе, ссылали на пожизненные каторжные работы.

* * *
Еще в 1764 году монастырям запретили владеть населенными имениями, отписав в казну более миллиона крестьян. Они получили, название «экономических» и на деле ничем не отличались от крестьян казенных, или государственных, чья жизнь все-таки была намного легче, чем у принадлежавших помещикам.
Однако с самого момента их изъятия из ведения церковных вотчинников дворянами предпринимались попытки получить этих людей в свое распоряжение.
армию, не сокращая ее численно? — ответ на этот извечный вопрос представился российскому самодержцу очевидным: нужно было отказаться от устаревшего принципа содержания армии на государственный счет и просто заставить солдат обеспечивать самих себя. А их детей записывать в солдаты. И тогда получалась армия, которая сама себя воспроизводит и кормит.

Из отведенных под военные поселения местностей зачислению на службу подлежали все лица мужского пола от 18 до 45 лет, а их дети с возраста от 7 и до 18 лет проходили обучение в группах кантонистов, откуда также поступали в строй. Уволенные «в запас» не имели возможности заняться устройством своего быта, а должны были выполнять вспомогательные работы в поселении.
Строевая служба

Строевая служба не только не освобождала военных поселян от сельских работ, но вменялась им в обязанность—именно в этом и была основная задумка императора. Не менее половины урожая «строевой» крестьянин должен был сдавать в полковое хранилище. Но оставшаяся часть произведенного также шла во многом на казенные нужды. Обыкновенно в каждый крестьянский двор подселялось еще по двое-трое переведенных из регулярной армии солдат, которых военный поселянин должен был кормить, а они, по замыслу правительства, — помогать ему в ведении хозяйства.
Сомнительная польза от насильственного подселения непривычных к сельскому труду холостых солдат в крестьянскую семью, в которой было немало женщин, была очевидна всем, кроме императора и его ближайшего помощника в этом деле, графа А. Аракчеева. В результате и урожаи, и боевая подготовка, и состояние нравственности в военных поселениях были неудовлетворительными. Среди офицеров, а отправляли в такие поселения далеко не лучших, обычным делом было воровство крестьянского и казенного имущества, грубость. «Экзекуции», всевозможные телесные наказания над измученными крестьянами производились едва ли не ежедневно.
 Ш. Массон в конце XVIII столетия отозвался о русской знати, представителей которой имел возможность наблюдать лично, что цивилизацию в них заменила развращенность. Спустя почти еще полвека, в 1839 году, маркиз де Кюстин писал: «Здесь, в Петербурге, вообще легко обмануться видимостью цивилизации… Я не осуждаю русских за то, каковы они, но я порицаю в них притязание казаться теми же, что и мы. Они еще совершенно не культурны».
Из достижений западной культуры заимствовали в первую очередь то, что делало приятным и комфортным быт, хотели не учиться, а спешили потреблять, тем более что даровой труд крепостных крестьян давал все возможности для удовлетворения любых прихотей. Замечательно точную характеристику типа русского дворянина, каким он сложился к началу XIX века, дает В.О. Ключевский: «С книжкой Вольтера в руках где-нибудь на Поварской или в тульской деревне этот дворянин представлял очень странное явление: усвоенные им манеры, привычки, понятия, чувства, самый язык, на котором он мыслил, — все было чужое, все привозное, а дома у него не было никаких живых органических связей с окружающими… Чужой между своими, он старался стать своим между чужими, и, разумеется, не стал: на Западе, за границей, в нем видели переодетого татарина, а в России на него смотрели как на случайно родившегося в России француза…»
Таков был итог процесса европеизации, а скорее — деру сификации, затронувшего все слои российского общества без исключения, но более всего отразившийся на облике высшего сословия.
графу Петру Борисовичу Шереметеву, сыну петровского фельдмаршала. Его состояние, и без того немалое, значительно увеличила выгодная женитьба на единственной дочери известного богача князя A.M. Черкасского. От этого брака из рода Черкасских во владение Шереметева перешли обширные поместья: Перово, Вишняки, Жулебино, Останкино, а вместе с ними — более 80 000 крепостных «душ».
В Кусково по желанию графа построили дворец, ныне утраченный, но поражавший современников величиной и убранством. Помнившие его признавали, что «теперешний дом и сад Кускова только остатки прежнего великолепия…
осыпанные драгоценными камнями… В саду Кускова было 17 прудов, карусели, гондолы, руины, китайские и итальянские домики, каскады, водопады, фонтаны, маяки, гроты, подъемные мосты».
Величественные дворцы вельмож обыкновенно строились на возвышенных местах, на живописных берегах рек или озер, господствуя над округой и помогая своим хозяевам входить в образ державного властелина. Эта забава была чрезвычайно распространена тогда среди знати. Иметь собственный двор, собственных фрейлин, камергеров и статс-дам, гофмаршалов и шталмейстеров казалось престижным, тешило самолюбие, опьяняло ощущением неограниченной власти. Один из князей Долгоруковых любил сиживать перед гостями, да нередко и в одиночестве, на раззолоченном троне, сделанном по образцу императорского.


самые важные слова — «свой», «своя» и «собственный». В этой автономной «самодержавности» — главная черта быта русских бар.

Аракчеев, сумел все же превзойти Куракина в доказательствах своей любви к державному покровителю, не побоявшись святотатства и поместив императорское изваяние прямо в домовой церкви.

Одним из источников средств для существования «благородного» человека была служба, а вернее — злоупотребления на ней, попросту говоря — воровство. Грешили этим почти все, только в разном масштабе, от уездного стряпчего до генерал-губернатора и министра.

Тарасов
Архангельском, еще в то время, когда оно принадлежало Голицыным, появился дом, который прозвали «Капризом». Об истории его возникновения рассказывали, что построить его велела княгиня после крупной ссоры с мужем.

Мемуаристка застала в живых старушку, бывшую у ее прабабушки, супруги Алексея Ионовича, сенной девушкой. Пелагея, так звали ее, была тихой и набожной, только кривой на один глаз. Сабанеева вспоминает: «Будучи ребенком, бывало, спросишь ее:
Пелагеюшка, отчего у тебя глазок кривой?
Это, сударыня-барышня, — отвечает она, — прадедушка ваш Алексей Ионович изволили выколоть…»

Сельский священник рассказал в своих записках, как знакомый ему помещик Лачинов обращался со своей женой. Лачинов, мужчина крепкого сложения, напившись пьян, имел обыкновение вытаскивать барыню во двор к колодцу, раздевать ее догола и обливать ледяной водой. Потом он едва живую женщину пинками заталкивал в конюшню и там, велев лакеям держать ее, принимался пороть розгами, причем приговаривая: «Вот я тебя согрею, вот я тебя согрею!»
признание А.С. Пушкина о подобных случаях из биографии его предков только подтверждают их обыкновенность в дворянской среде.
Поэт писал: «Прадед мой Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшествия зарезав свою жену, находившуюся в родах… Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе.

Одна тульская помещица во время обеда регулярно приказывает пороть перед собой повариху, причем не за скверную стряпню, а потому, что это зрелище возбуждает в ней аппетит;


Вопреки распространенному мнению, уровень образования русских дворян в общем был невысоким. Большинство из помещиков XVIII столетия если и учились в детстве, то, как говорилось, — «на медные деньги». Сельский дьячок обучал дворянского недоросля грамоте, читать и писать по Псалтири — и такими скромными результатами ограничивались успехи в образовании многих «благородных» отпрысков. Этого им казалось достаточно. Ведь полученных знаний было довольно для того, чтобы жениться[11] и потом, в конце жизни, поставить свою подпись под завещанием.

Ключевский, описывая, как добропорядочная помещица «после обычной утренней расправы на конюшне с крестьянами и крестьянками принималась за французскую любовную книжку», иронично отзывался о «нравственном одичании» русского дворянства: «Руссо у нас потому особенно и был популярен, что своим трактатом о вреде наук оправдывал нашу неохоту учиться».
Впрочем, большинство дворян не читало ничего вовсе, и, по свидетельству многих современников, иногда во всей усадьбе, даже зажиточной, нельзя было отыскать ни одной, самой тощей книжонки. Многие исследователи дворянского быта, сталкиваясь с явными свидетельствами такой интеллектуальной и духовной невзыскательности, не однажды задавались вопросом — чем жили, о чем задумывались и задумывались ли вообще о чем-нибудь эти обитатели родовых гнезд?

Основная масса землевладельцев состояла из дворянских недорослей, ничему не учившихся и нигде не служивших, или из отставных офицеров мелких чинов.
если оставить в стороне идеализированный взгляд на русское поместное дворянство, сформировавшийся во многом уже после того, как век усадеб и их обитате боглей закончился и ностальгические переживания сильно исказили объективную реальность, то настоящий быт и характеры этих владельцев крепостных «душ» окажутся во многом отталкивающими, а их обычное времяпрепровождение и развлечения — весьма грубыми.
душевладельцев.
К появлению все большего числа мелкопоместных приводило дробление имений между наследниками. С начала XIX века, после того как при Александре I прекратились переводы государственных крестьян в собственность дворянства, измельчание поместий стало особенно заметным. На первых порах это приводило к своеобразной чересполосице,


Впрочем, уже в начале XIX века оказалось немалое количество и беспоместных и «бездушных» дворян, не имевших вовсе ни одного крестьянина или дворового человека и самостоятельно возделывавших свои земельные участки. Особенно много было мелкопоместных владельцев в Рязанской губернии. Там они получили даже специальное прозвание «дворянков».
Такие «дворянки» населяли иногда целые деревни, их дома стояли вперемешку с крестьянскими избами, а размеры принадлежавших им земельных наделов были так малы, что не могли прокормить и само «благородное» семейство, часто весьма многочисленное. Здесь уже было не до хлебосольства или разъездов по гостям. Последним крестьянам, если они оставались, «забривали лбы» — т. е. продавали в рекруты государству или соседним помещикам «на своз», чтобы получить хоть какие-то деньги, и сами отправлялись на полевые работы, пахали и сеяли и собирали урожай. Другие вовсе уходили на заработки в города. В Петербурге и Москве можно было встретить обнищавшего «бывшего благородного» человека под шляпой и в кафтане извозчика, в образе разносчика горячих пирожков, трактирного кляузника или чернорабочего.

больших званых обедах мелкопоместных не сажали за стол, за которым сидели хозяин и «приличные» гости, а кормили в боковых помещениях или в детской. Даже наследственные фамилии у таких бедных дворян подвергались некоторым изменениям. Как бы подчеркивая лишний раз ничтожность общественного положения «благородного» бедняка, присваивали ему прозвище. Е. Водовозова пишет о том, как это было принято между помещиками в ее родном крае: «Мелкопоместного дворянина по фамилии Чижова все называли «Чижом», и, когда он входил, ему кричали: "А, Чиж, здравствуй!.. Садись! Ну, чижик, чижик, где ты был?" Мелкопоместного Стрекалова, занимавшегося за ничтожную мзду писанием прошений, жалоб и хлопотами в суде, прозвали «Стрикулистом». Его встречали в таком роде: "Ну что, Стрикулист, — много рыбы выудил в мутной воде?" Решетовскому дали кличку «Решето»: "Да что с тобой разговаривать!.. Ведь недаром ты Решетом прозываешься! Разве в твоей голове задержится что-нибудь?" Мелкопоместные всю жизнь ходили с этими прозвищами и кличками, и многие из зажиточных помещиков думали, что это их настоящие фамилии».

помещики, обладавшие средствами и большим числом собственных крепостных, могли позволить себе вести настоящие военные действия по примеру средневековых феодалов. Войны помещиков друг с другом хотя и не были слишком часты, но представляют собой одну из характерных примет эпохи крепостного права.

Например, в 1755 году помещица Побединская напала сразу на двух соседей — помещиков Фрязина и Леонтьева. Несмотря на отчаянное сопротивление, оказанное этими господами, их крестьяне рассеялись, не выдержав натиска воинственной соседки и ее доморощенной армии, а сами дворяне были убиты в схватке.

Герцен отозвался как-то о господах и их домашних слугах, что «разница между дворянами и дворовыми так же мала, как между их названиями». Действительно, в основе происхождения и одного и другого слова заключено напоминание о служебных обязанностях человека «при дворе», а значит — при хозяине. Дворянин на Руси изначально

русский дворянин принципиально отличался от своего европейского собрата. Он не обладал никогда и малой долей независимости, личной или имущественной, и служил и воевал он всегда не для себя и не за себя, как европейский рыцарь, а как подневольный «государев» человек.

Наташа Ростова, например, вызывает к себе в комнату дежурную горничную только для того, чтобы погасить на ночь свечу, хотя она горит непосредственно рядом с изголовьем, и молодой графине достаточно просто протянуть руку, чтобы достать до нее. Примечательно, что этот эпизод написан Толстым без всякого намерения обратить особое внимание читателя на него. Напротив, это совершенно обычная бытовая подробность, и тем одним еще более красноречиво характеризующая особый тип «господского» сознания

дворня составляла в среднем У10 от общего количества помещичьих крепостных, однако в некоторых домах дворовых людей насчитывалось до четверти от всего подневольного населения усадьбы.
Содержание господской дворни почти целиком ложилось на пашенное крестьянство. Кроме того, крепостные крестьяне должны были вносить за дворовых людей и подушную подать, и эти дополнительные расходы являлись нередко причиной окончательного разорения мужицкого хозяйства, а вместе с тем и помещичьего. Примеры такого крайнего обнищания были нередки: один князь под конец жизни перебивался только тем, что посылал нескольких музыкантов — все, что осталось от его крепостного оркестра и вообще от всего состояния — играть в трактирах, и эти старые слуги кормили промотавшегося хозяина своим искусством.

желание быть, а еще чаще — казаться богатым барином, заглушало здравый смысл и осторожность, поэтому дворяне умножали и умножали дворню, истощая силы своих крестьян. Это дикое положение вещей удивляло не только иностранцев, но и тех разумных русских господ, кто пожил заграницей. В России 20–30 дворовых имели обязанности, с которыми в Европе справлялся один вольнонаемный слуга.
Из дворовых людей вышли зодчий Воронихин, художники Тропинин и братья Аргуновы, знаменитый артист Щепкин и множество других, имена которых не забыты до сих пор благодаря их вкладу в отечественную культуру, а также еще большее количество забытых и — забитых в прямом смысле слова кнутом и батогами на барской конюшне.
Так, граф Владимир Орлов, недовольный чем-то в работе своего домашнего архитектора Бабкина в имении Отрада, велит без церемоний выпороть его. Граф Аракчеев и вовсе регулярно порол крепостного архитектора Семенова за любую неисправность, явную или мнимую. Примечательно, что этот Семенов был выпускником Академии художеств и, по данной ему характеристике, — «отличным специалистом». Василий Тропинин с рождения принадлежал графу Миниху, но впоследствии, в качестве приданого за дочерью Миниха, наряду с прочим движимым и недвижимым имуществом, оказался в собственности графа Моркова. Его новый хозяин, вопреки очевидному дарованию ребенка, отдает Тропинина в ученики к кондитеру обучаться «конфектному мастерству». А потом, все-таки разглядев в нем способности к живописи, поручает ему написание семейных портретов.



Орловская помещица Неклюдова, например, своих швей и вышивальщиц привязывала косами к стульям, чтобы те не могли вставать из-за пялец и работали без перерыва. То же было и в других имениях: где-то рогатки одевали на шею, чтобы невольники не могли прилечь, где-т

В жандармском отчете упоминается о дворянке, которая зауздывала «девок», когда те доили господских коров, под тем предлогом, чтобы они «тайком не сосали молока».


А.В. Никитенко, бывший крепостной человек, сумевший добиться свободы и сделать блестящую государственную карьеру, очень точно подметил эту характерную особенность помещичьего образа жизни, сказав, что русские «благородные» господа, владея сотнями послушных рабов, сами состояли в рабстве у своих дурных наклонностей.

Русское дворянство представило миру совершенно фантастические образцы чудачеств, некоторые из которых можно было бы признать и забавными и весьма оригинальными. Но на каждом из них лежит печать народного рабства, каждая из этих барских причуд и была возможна только благодаря государственной системе, построенной на рабстве, и потому кажется очевидным, что воспоминание об этих самодурствах не может вызывать ничего, кроме стыда за то, что все это происходило в России, и кроме удивления, что происходило это на протяжении двух столетий.


Случаев, когда в наложницах у крупного помещика оказывалась насильно увезенная от мужа дворянская жена или дочь — в эпоху крепостного права было немало. Причину самой возможности такого положения дел точно объясняет в своих записках Е. Водовозова. По ее словам, в России главное и почти единственное значение имело богатство — «богатым все было можно».

К. Аксаков откровенно сообщал императору Александру II в своей записке о внутреннем положении в стране: «Образовалось иго государства над землею, и русская земля стала как бы завоеванною…

управляющие, назначаемые помещиками в свои имения, оказывались не менее жестокими и развратными, чем законные владельцы. Не имея уже совершенно никаких формальных обязательств перед крестьянами и не испытывая необходимости заботиться о будущих отношениях, эти господа, также часто из числа дворян, только бедных или вовсе беспоместных, получали над крепостными неограниченную власть.
успехом ими пользовались. Одни отпускали «девок» на оброк в города, прекрасно зная, что они будут там заниматься проституцией, и даже специально направляя их силой в дома терпимости.

Гарем из крепостных «девок» в дворянской усадьбе XVIII–XIX столетий — это такая же неотъемлемая примета «благородного» быта, как псовая охота или клуб.

Таков и сам А. Герцен, получивший от своего отца, знатного московского барина И.А. Яковлева, и богатство и прекрасное образование — всё, кроме законного имени, переживший унизительные объяснения с отцом по поводу собственного происхождения и двусмысленного положения в отцовском доме своей матери.
 В усадебном доме среди дворовых людей, ничем не отличаясь от слуг, жили внебрачные дети хозяина или его гостей и родственников, оставивших после своего посещения такую «память». Дворяне не находили ничего странного в том, что их собственные, хотя и незаконнорожденные, племянники и племянницы, двоюродные братья и сестры находятся на положении рабов, выполняют самую черную работу, подвергаются жестоким наказаниям, а при случае их и продавали на сторону.

Сколько в действительности у Измайлова было детей, так и не установлено. Одни из них сразу после рождения терялись среди безликой дворни. В других случаях беременную от помещика женщину отдавали замуж за какого-нибудь крестьянина.
Сам Измайлов признавал своими настоящими детьми только троих. Хотя в разное время это число менялось. Например, Лев Хорошевский до девятилетнего возраста воспитывался в господских комнатах. К нему была приставлена прислуга, и он рос настоящим барчонком. Генерал показывал его гостям и заявлял: «Вот это так настоящий мой сын». Но в одно мгновение по какой-то барской блажи все изменилось, и участь ребенка была решена — он превратился в обычного дворового слугу. Причем подобным же образом складывалась судьба еще нескольких сыновей Измайлова. Николай Нагаев также воспитывался барчонком до семи лет, за ним ухаживали няньки и кормилицы, удовлетворялся любой его каприз, но потом, когда в немилость попала его мать, и он был удален из господской половины и «разделил решительно во всем общую долю хитровщинских дворовых». Повзрослев, он был назначен писарем. Евграф Лошаков прожил на положении любимого сына сумасбродного генерала и вовсе до 12-летнего возраста, а потом оказался в рядах самых отверженных и бесправных обитателей этой усадьбы, так что не имел даже обуви и выпрашивал у других обноски, а с весны до глубокой осени ходил босым. При этом другой сын Измайлова, Дмитрий, представляет собой удивительно счастливое исключение. Каким-то чудом он избежал повторения трагической судьбы остальных братьев и после смерти отца по его завещанию получил огромное состояние — несколько сотен тысяч рублей ассигнациями и большой дом в Москве…

подмосковном селе Люблино помещика Н. А. Дурасова давались еще более впечатляющие представления. Англичанка Мэри Вильмот, побывавшая на одном из дурасовских спектаклей, была сначала поражена роскошью декораций, костюмов и многолюдностью оркестра и актеров на сцене, а потом еще более — извинениями хозяина за бедность постановки, вынужденную тем, что большинство артистов находятся на полевых работах, и та «горсть людей», которых она видит (а их было по ее наблюдениям не меньше сотни), это, к сожалению, все, что успели собрать за короткое время.

Рассказывали, что австрийский император Иосиф, посетив Кусково, не хотел поверить, что столь роскошное празднество может позволить себе обыкновенный подданный, и долго был убежден, что оказался в гостях у неизвестной ему могущественной венценосной особы.
Фельдмаршал граф Каменский собственноручно продавал билеты на представления своего театра, никому не передоверяя этого ответственного дела и ведя строгую отчетность доходов в кассу, а также имен тех, кому билеты были подарены. Шутники расплачивались с графом, сидевшим на месте билетера в парадном мундире и с Георгиевским крестом, медной мелочью. Но скупой вельможа не ленился тщательно пересчитывать гроши, на что у него уходило до получаса времени. При этом только на костюмы для одной постановки «Калиф Багдадский» им было истрачено около 30 000 рублей.
Богач помещик Ганин, «почти полуидиот», по нелицеприятному определению М. Пыляева, ставил в своем имении спектакли исключительно по пьесам собственного сочинения и сам же принимал в них участие. Одной из любимых его ролей и, как говорили, отлично ему удававшейся, была «роль львицы на четвереньках».

Очевидец быта крепостников и их крепостных «кукол» писал в горьком удивлении: «Как ни стараешься, но никак не можешь представить себе, чтобы люди, да еще девицы, после розог, да еще вдобавок розог кучерских, забывая и боль и срам, могли мгновенно превращаться или в важных графинь, или прыгать, хохотать от всей души, любезничать, летать в балете, а между тем делать были должны и делали, потому что они опытом дознали, что если они не будут тотчас из-под розог вертеться, веселиться, хохотать, прыгать, то опять кучера… Они знают горьким опытом, что за малейший признак принужденности их будут сечь опять и сечь ужасно. Представить ясно такое положение невозможно, а однакож все это было… Как шарманщики палками и хлыстами заставляют плясать собак, так и помещики розгами и кнутьями заставляли смеяться и плясать людей…»


танцовщицам, или «танцующим бабам», как они обозначались обычно в списках труппы.

Шереметева была игривая забава — оставлять носовой шелковый платок в комнате очередной избранницы — это был знак того, что в этот раз именно она удостоится благосклонности господина. И точно — к ночи его сиятельство являлся за своим платком, да так и оставался до утра.


каким-то причинам пропадала — «комедианток» продавали, выручая на этом неплохие деньги. В розницу продавать было выгоднее — цена за одну крепостную актрису могла подняться до 5000 рублей. Камергер Ржевский продавал свою труппу по отдельности, беря по 1000 рублей «за штуку». Но оптом выходило хотя и дешевле, зато быстрее — помещица Черткова, например, продала целый оркестр из 44 музыкантов всего за 37 000 рублей, причем, как указано в купчей, «с их жены, дети и семействы, а всево навсево с мелочью 98 человек… Из них 64 мужска и 34 женска полу, в том числе старики, дети, музыкальные инструменты, пиэсы и прочил принадлежности».


При Елизавете Петровне, в 40-е — 50-е годы XVIII века, средняя цена «души» в Российской империи равнялась тридцати рублям. Затем, к 80-м годам, цена подросла до ста рублей и продолжала повышаться. Из объявления в «Московских ведомостях», опубликованного в 1800 году и приведенного в начале главы, видно, что стоимость каждого из продаваемых людей в супружеских парах — 200–250 рублей и практически равна стоимости молодой лошади. В Петербурге и в Москве цена на людей была выше, чем в остальных губерниях, и на рубеже веков составляла в среднем 200–300 рублей за «душу».

псари-охотники за породистого щенка платили еще дороже — до 10 000 рублей. Получалось, что при обычной цене за дворовую «девку» в 200 рублей — пятьдесят крепостных девушек стоили столько же, сколько одна редкая охотничья сука.


В 1806 году владелец труппы крепостных актеров, А.Е. Столыпин, выставил их на продажу за 42 000 рублей. Обер-камергер А.А. Нарышкин, узнав об этом, а также о желании самих артистов лучше быть купленными в казну, чем достаться в собственность другому помещику, обратился к Александру I, рекомендуя выкупить столыпинскую труппу для императорской сцены. Выгодность такой покупки камергер объяснял достаточно прагматично: «Умеренность цены за людей образованных в своем искусстве, польза и самая необходимость театра… требуют непременной покупки оных». Император был не против, но считал цену несколько завышенной. Поторговавшись, Столыпин уступил 10 000, и сделка состоялась за 32 000 рублей.
Основа крепостных взаимоотношений между господином и зависимым крестьянством предполагает нерасторжимую связь земледельца с возделываемым участком. Возможность продажи крестьянина без земли и с разделением семейства — бесспорное свидетельство уже не крепостной зависимости, а рабского состояния. И действительно, к этому времени — к двадцатым годам XIX века — систему социальных отношений в России все единогласно, от чиновников до вольнодумцев, признавали рабством.
Результатом работы сенатской комиссии стал неутешительный вывод о том, что вся юридеческая база так называемого крепостного права крайне непоследовательна и противоречива. В ней трудно отыскать конкретные постановления и законодательные акты, утверждающие такие наиболее болезненные проявления крепостной зависимости, как продажа людей порознь и без земли, а также позволяющие помещикам вмешиваться в браки и личную жизнь крепостных. Вместо этого существовало немало декларативных заявлений о помещичьих привелегиях, таких, как Манифест о вольности дворянской и Жалованная грамота российскому дворянству, из которых только косвенным образом следуют и права, однако нигде определенно и подробно не прописанные.
И наоборот, выяснилось существование некоторых законодательных постановлений, защищающих так или иначе права крепостных крестьян перед наиболее крайними проявлениями произвола владельцев, хотя и относящихся к давнему времени — середине XVII столетия, но так никогда и никем не отмененных, а значит, остающихся в

Значительным препятствием для превращения крепостных в совершенно бесправных рабов было сохранявшееся долгое время значение дворянского поместья как условного служебного землевладения.

в этом было коренное отличие поместий от вотчин, являвшихся полной собственностью дворян. Но с течением времени границы, разделявшие правовой статус поместного и вотчинного землевладения, просматривались все менее отчетливо.


рынке оптом и в розницу, произошло после уравнения поместий с вотчинами, провозглашенного при Петре I и еще раз подтвержденного указом императрицы Анны в 1731 году. Важным закрепляющим этапом на этом пути был также закон от 1747 года, разрешавший помещикам продавать своих крестьян и дворовых людей для постановки в рекруты вместо купцов и других военнообязанных граждан. Хотя данное распоряжение оговаривает случаи, связанные исключительно с набором в рекруты, оно фактически узаконивало розничную продажу и разделение семей.


 В 1801 году Александр I распорядился не принимать к публикации в газетах объявления о продаже людей. Тотчас же стали печатать объявления о сдаче крепостных «внаем», за которыми, конечно, стояло все то же предложение продажи. В 1808 году запретили торговать людьми на рынках и ярмарках, но свобода торговли у себя на дому не возбранялась, да и в публичных местах продолжалась практически беспрепятственно под прикрытием все того же «найма». Только в 1841 году выходит постановление правительства Николая I, запрещающее продажу крепостных отдельно от семейств и ограничивающее право безземельных дворян приобретать крепостных.

Еще в пору заседаний Уложенной комиссии среди депутатов разгорелись горячие споры о том, имеет ли право помещик по своему усмотрению давать крепостным вольную. Конечно, речь шла не об освобождении отдельных лиц, такие случаи были обычны, а о праве отпускать на свободу население целой усадьбы с наделением крестьян землей. Не запрещая этого формально, правительство давало почувствовать землевладельцам нежелательность подобных действий, опасаясь вредного влияния таких прецедентов на закрепощенное население и усиления в нем свободолюбивых настроений.
Тогда, во 2-й половине XVIII века, этот вопрос так и не был решен окончательно. А между тем для дворянства он имел принципиальное значение своего рода последней точки в неоспоримости его прав собственности над крепостными людьми — даровать свободу кому-либо может только тот, кто обладает над ним абсолютным правом собственности.[15] Русские помещики, получив и поместья и крестьян из рук государства, несмотря на бесчисленные декларации со стороны правительства, без этого важнейшего окончательного права не могли считать свою власть над людьми полной. После выхода указа о «вольных хлебопашцах» все сомнения были рассеяны, и члены «благородного» сословия теперь могли чувствовать себя настоящими распорядителями судеб своих крепостных подданных.


нельзя забывать, что предпосылки для самой возможности всего этого социального безобразия были созданы почти исключительно политикой императорского правительства. В возможности возникновения взгляда на крестьянина, как на одушевленную вещь, как на «крещеную собственность», повинна безусловно верховная власть, передавшая помещикам посредством законов свое собственное утилитарное отношение к народу.

Статья 587-я примечательна для характеристики отношения христианского императора к жизни своих единоверных крепостных подданных: она предписывает в случае неумышленного убийства крепостного посторонним дворянином взыскать только в пользу его владельца цену за убитого, как за рекрута.

взывающего к монаршей милости, не мешало императору Николаю I деятельно заботиться о положении чернокожих невольников в Северной Америке. В 1842 году выходит указ, грозивший наказанием тем из российских подданных, которые осмелятся участвовать в торговле неграми… Кроме того, император великодушно даровал свободу всякому чернокожему рабу, которому доведется ступить на российскую землю
Этот странный указ, естественно, вызвал сильное недоумение в российском обществе. Поскольку торговать неграми в России мало кому доводилось, стали подумывать — не намек ли это на скорое освобождение крепостных?!
Герцен был более резок в своей оценке этого николаевского указа: «Отчего же надобно непременно быть черным, чтоб быть человеком в глазах белого царя? Или отчего он не произведет всех крепостных в негры?»
сравнение положения крепостных крестьян и североамериканских невольников стало популярным в России, особенно после выхода книги Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» в 1853 году.
Некоторые фрагменты этой книги буквально совпадали с реальностью крепостной России, с той только разницей, что вместо русских крестьян там продавали, разлучали с близкими по произволу господина и держали в колодках африканских рабов. Книга была пронизана обличением несправедливости и осуждением рабства, и стала чрезвычайно популярной у… российских помещиков. Ее читали друг другу вслух в гостиных, возмущаясь жестокостью плантаторов, сочувствуя участи негров и совершенно забыв, что русский автор уже написал нечто подобное о рабской жизни своих соотечественников. Таковы причуды человеческой психологии.

Крепостных не только продавали или проигрывали в карты — их часто дарили или «отпускали в услужение» к тем, кто не имел права владеть людьми на законном основании. Современник так описывал эти обычаи: «Крестьянских мальчиков и девочек дарилось особенно барынями порядочное количество. Набожные барыни любили награждать своих духовных отцов или поступались знакомым купцам или купчихам. По недостатку в деньгах или по скупости дарили людей судейским и приказным за их одолжение по тяжебным и служебным делам… Полиция нигде в это не вступалась и не требовала на них ни видов, ни паспортов».

пользовались своей силой и властью для того, чтобы население казенных деревень и сел держать на положении собственных крепостных. Правды жителям найти было нелегко, потому что вся местная власть была на стороне притеснителей. Начальник 4-го округа жандармов граф Петр Буксгевден доносил в секретном сообщении императору Николаю, что только в западных губерниях у помещиков находится более четырехсот тысяч вольных людей, которые, зная о своих правах, вынуждены были переносить на себе все тяготы крепостного состояния.
От насилия и рабской участи не были застрахованы и сами дворяне. Примеров, когда в усадьбах у знатных господ служили дворовые из «благородных», не были исключительной редкостью. У генерала Измайлова жила целая семья польских шляхтичей, отец, дочь и несколько сыновей, которую он перекупил у другого помещика. Отец всю жизнь пытался отстоять свои права, но так и умер крепостным. Девушку генерал сделал своей наложницей, а ее братьев, которые, по примеру родителя, пытались «отыскивать вольность», держал на цепи и бил плетью, пока не вырвал обещание покориться и смириться со своей участью. Этот случай, как и некоторые другие, стали известны из материалов редких уголовных дел.
примеры, когда сами крепостные крестьяне оказывались владельцами собственных крепостных. Зажиточные крестьяне, договорившись со своим помещиком и приплатив ему за посреднические услуги, покупали на его имя какую-нибудь деревню. И дальше распоряжались ее жителями по своему усмотрению: собирали с них оброк, сдавали без очереди в рекруты вместо своих сыновей и т. д. Уязвимость прав на такую собственность была в том, что формальный хозяин-помещик, или чаще его наследники или доверенные лица могли взять деревню на себя, что и случалось довольно часто.

античности до Северной Америки, все же русское крепостное право представляет собой совершенно особое явление в истории социального неравенства и угнетения. Крепостных использовали как рабов, относились к ним, как к рабам, сочиняли законы, утверждавшие их рабское состояние, но, и отняв у них право присяги самодержцам, продолжали именовать их в официальных документах «подданными», «верным нашим народом», обращались к ним, как к гражданам. Иначе и быть не могло, ведь в крепостном состоянии находилось в разное время от половины до 3/4 населения России. Крепостные, в отличие от привозных невольников, были не просто представителями коренного народа страны, но единокровными соплеменниками своим господам.



Более того, в России вчерашний раб-крепостной, проданный своим господином в рекруты, мог дослужиться до офицерского чина, получить дворянство и стать в свою очередь помещиком — хозяином собственных крепостных, совершенно сравняться в своих правах и общественном положении с бывшим барином.
(Например, в полицейском отчете от 1840 г. содержится любопытная информация об одном из таких случаев, приведших даже к крестьянскому бунту. Поводом к неповиновению крестьян в имении помещиков Чуйковых послужило, как сказано в документе, «обидное чувство унижения, поселившееся в крестьянах от того, что Чулковы, будучи крепостными людьми помещика Татищева, прежнего владельца сего имения, и приобретя впоследствии дворянство в военной службе, сделались владельцами людей равных им по происхождению; в особенности же обвиняется при сем случае отец Чулковых, который, сделавшись под именем детей своих неограниченным распорядителем имения, не всегда был чужд пристрастных и своевольных действий».)
 Это смешение трудносовместимых в одной социальной системе признаков приводило к неопределенности взаимоотношений русских крепостных и помещиков. Господин был уверен, что крепостной крестьянин — его раб, а крепостной знал, что он — подданный государства, только временно обязанный работой на помещика. И государственная власть противоречивыми действиями и указами в каждом из них укрепляла сознание именно своей правоты.

1760 году императрица Елизавета даровала право дворянам ссылать неугодных им людей «за предерзостные поступки» в Сибирь на поселение. За каждого сосланного помещику выдавалась рекрутская квитанция. Помещик не имел права только разлучать ссылаемого с женой, хотя это правило часто нарушалось при попустительстве властей. Детей ссылаемого владелец мог оставить у себя уже на законном основании, но в том случае, если он находил по каким-то причинам удобным для себя отправить в Сибирь и детей вместе с родителями, он получал из казны денежное вознаграждение за каждого высланного ребенка.
Помещикам предписывалось снабжать ссылаемых денежными средствами, из которых им должны были выдаваться «кормовые», а остальное тратиться на долгую и трудную дорогу. Но дворяне постоянно пренебрегали этими требованиями, затягивая выплаты необходимых сумм, а то немногое, что все же поступало от них, немедленно разворовывалось чиновниками и надзирателями.
Ссыльных обычно отправляли речным путем до Самары, а уже оттуда пешим строем в Сибирь. До места назначения доходила едва только 1/4 часть от общего числа отправлявшихся в дорогу из Центральной России. Многие умирали еще во время речного пути. Причиной тому было чрезвычайно жестокое обращение надсмотрщиков: для предотвращения побегов людей запирали в тесные трюмы, где в антисанитарных условиях быстро распространялись болезни.
Для женщин с грудными детьми полагалось предоставлять подводы, но и это условие редко исполнялось на практике. Новгородский губернатор Сивере, один из немногих, кто имел смелость указывать на вопиющую несправедливость и очевидный вред этого закона, писал императрице, что, вследствие данной дворянству очередной привилегии произвольно отправлять в ссылку людей, постоянно совершаются самые возмутительные дела. Некоторые помещики всех, кто не годится в рекруты вследствие малого роста, здоровья или других недостатков, отправляли в ссылку в зачет ближайшего рекрутского набора, а зачетные квитанции продавали.

Помещики специально изыскивали возможность купить на аукционе или другим способом престарелых или обладающих физическими недостатками крестьян по дешевым ценам с тем, чтобы немедленно затем сослать их «за предерзостные поступки» и получить вожделенные рекрутские квитанции. В результате среди ссыльных было много как людей старых, так и, наоборот, юных, почти детей, которых трудно было устроить на новом месте. Тревогу внушали и распространившиеся болезни. Сибирский губернатор просил сенат хотя бы на один год приостановить отправление новых партий. Екатерина распорядилась прекратить высылку в Сибирь, а расселять сосланных по городам центральной России. Но через год вновь велено было направлять их в Сибирь. Правительство до самой отмены крепостного права издавало противоречивые распоряжения по этому поводу. При Николае I вовсе сняли даже существовашее до той поры ограничение возраста ссылаемых и позволили отправлять в Сибирь без различия пола, возраста и состояния здоровья.

Сибирский губернатор также обеспокоенно докладывал в сенат, что присылаемые помещичьи люди оказываются старыми и дряхлыми, многие с обмороженными конечностями и прочими увечьями, полученными в пути.
Добравшись до места ссылки, многие не имели даже одежды, поскольку старая за время пути превращалась в лохмотья, ссыльнопоселенцы должны были наладить собственное хозяйство. Для этого они получали от казны ничтожное вспомоществование зерном и хозяйственным инвентарем. Через три года они должны были не только начать уже платить подати в полном размере, а также нести дорожную, строительную и прочие государственные повинности, но и вернуть государству стоимость полученной первоначально «помощи». Причем подати до следующей ревизии вносились ссыльными за всю партию, вне завимимости от того, сколько человек из них умерло по дороге, таким образом, оставшиеся в живых должны были платить государству за мертвых.

Императрица Екатерина II в 1765 году расширяет карательные возможности дворянства, даровав ему право ссылать крепостных в Сибирь уже не просто на поселение, а прямо на каторжные работы. Так же, как и ранее, для этого не требовалось никаких других оснований, кроме желания помещика, ни суд, ни полиция не имели права задавать вопросов о причине господской опалы, не говоря о каком-либо расследовании дела. Но если прежняя мера хотя бы формально оправдывалась правительством необходимостью любыми средствами заселения сибирских земель, то бесконтрольное пополнение числа каторжан вряд ли могло способствовать развитию и процветанию этого отдаленного края.
В то время как невольные поселенцы должны были самостоятельно устраиваться на новом месте и платить подати, каторжные принимались целиком на казенный счет наряду с обычными преступниками, осужденными уголовным судом. Но и после этого императрица не оставляла попечение о дальнейшем расширении дворянских привилегий, и вскоре помещики получили право не только ссылать на каторгу, но и возвращать своих крепостных обратно, когда захотят. И чиновникам было приказано отдавать заключенных прежним господам по первому требованию. В результате появления всех этих правительственных указов помещики получили в свое распоряжение новые возможности для распоряжения судьбами подневольных людей, причем за государственный счет, извлекая из произвольно налагаемых наказаний немалую финансовую выгоду.


Подобно тому, как это было принято на рабовладельческой плантации, в богатой барской усадьбе существовал целый штат надсмотрщиков, постоянно ходивших с пучками розог за поясом, и в обязанности которых входило чинить расправу в любом месте и в любое время, когда это потребуется. Даже на охоту и в гости отправлялись не иначе как с запасом розог, редко остававшихся без использования. Причем и сами палачи могли тут же подвергнуться наказанию: по признанию одного такого крепостного «малюты», у него «почти в том только время проходило, что он или других сек, или его секли»
Особенностью этого быта было то, что проявления крайней жестокости в нем нередко соседствовали с прекрасной образованностью, чадолюбием, набожностью и хлебосольным гостеприимством русских помещиков. Запарывали насмерть крестьян, почитывали на досуге «Евгения Онегина» или томик Тургенева и потчевали гостей домашними наливками одни и те же люди.

Постоянные наказания зависимых людей, поначалу оправдываемые необходимостью — их леностью, грубостью и т. д., незаметно превращались для господ в потребность, приобретали вид психологической зависимости, или даже своего рода душевного расстройства. Известный русский актер, М.С.

 что нравственное чувство дворянских детей калечилось в родовых усадьбах, с замечательной откровенностью подтверждает сама Екатерина II. Императрица писала: «Предрасположение к деспотизму… прививается с самого раннего возраста детям, которые видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами…»

Тогда что было, — заговорил он. — Тогда на 50 палок и порток не снимали; а 150, 200, 300… насмерть запарывали. — Говорил он и с отвращением, и с ужасом, и не без гордости о прежнем молодечестве. — А уж палками — недели не проходило, чтобы не забивали насмерть человека или двух из полка. Нынче уж и не знают, что такое палки, а тогда это словечко со рта не сходило. Палки, палки!.. У нас и солдаты Николая Палкиным прозвали. Николай Павлыч, а они говорят Николай Палкин. Так и пошло ему прозвище…
Доктор употребляет свое знание на то, чтобы человек не умер прежде, чем не вынесет все те мучения, которые может вынести его тело.
Рассказывал солдат, как после того, как он не может больше ходить, несчастного кладут на шинель ничком и с кровяной подушкой во всю спину несут в госпиталь вылечиваться с тем, чтобы, когда он вылечится, додать ему ту тысячу или две палок, которые он недополучил и не вынес сразу. Рассказывал, как они просят смерти и им не дают ее сразу, а вылечивают и бьют другой, иногда третий раз.
И он живет и лечится в госпитале, ожидая новых мучений, которые доведут его до смерти.
И его ведут во второй или третий раз и тогда уже добивают насмерть…»

настоящую расправу чинили по приказу помещика специально отобранные для этого люди из числа дворни, как правило, кучера. Они сопровождали помещика повсюду в усадьбе и при выезде на поля. Некоторые дворяне, особенно из числа заядлых охотников, в помощь кучерам придавали специально выдрессированных собак. С собаками конвоировали крестьян до места заключения или расправы, с ними стерегли заключенных. Собаками травили людей, причем делалось это нередко публично.

«Нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки»!.. — это собственное утверждение императрицы Екатерины II достаточно выразительно характеризует жестокость и степень распространенности физических наказаний крепостных людей в Российской империи.

У себя в имении Шестаков вовсе стрелял по крестьянам из ружья, чем довел их наконец до открытого возмущения. Приехавшие в усадьбу полицейские и представители уездного суда были принуждены вопиющими фактами обвинить Шестакова в «развратных и непристойных чести» поступках. Допросив крестьян и осмотрев многих из них, обнаружилось, что «у одних помещик разрубил руки ножом, у других даже вовсе переломил». Какое же решение по этому делу вынес суд? Шестакову было внушено, чтобы впредь он порядочно вел себя с подвластными людьми, в чем с него была взята расписка…

Если помещик и оказывался уличенным в убийстве крепостного, а замять дело не удавалось, то суд обычно подвергал «взысканию» только его слуг, выполнявших жестокие приказы. Объясняли такое решение тем, что господин якобы не имел намерения лишить наказанного жизни и приказал только «слегка посечь», а исполнители перестарались. Их самих секли и ссылали на каторгу.

благоприятные условия для произвола. В.О. Ключевский, рассматривая подобные случаи, недоуменно восклицал: «Каким образом могли забыть закон XVII века?.. Помещик по Уложению, от истязаний которого умрет крестьянин, сам подвергался смертной казни…» В самом деле, в главе 21-й Соборного Уложения сказано: «А убьет сын боярский чьего крестьянина… с умышления и сыщется про то допряма, что с умышления убит, и такова убийцу казнить смертию».
В судебной практике Российской империи это было уже совершенно немыслимо.
мысль, что перед нами действия ненормальных, душевнобольных людей. Отчасти это и так, пожалуй, но вот что писал о подобных случаях В.И. Семевский: «Любопытно только, что и само помешательство принимает оригинальные формы, смотря по тому или другому строю общества, в данном случае основанном на рабстве. История крепостного права представляет весьма важные данные для создания науки общественной патологии».

Трудно было отыскать имение, в котором не числились бы в бегах хотя бы несколько крестьян, а из некоторых усадеб убегали едва ли не поголовно. Чаще крестьяне собирались вместе по несколько семей из одной или соседних деревень, забирали без остатка все имущество и уходили прочь. Скрывались в лесах, избегали встречных, терпели всякую нужду, но упорно пробивались к границам империи, чтобы в чужой стороне обрести наконец свободу. Уходили куда глаза глядят, только бы подальше от дворянского и полицейского ярма: на Дон, на Кавказ, на Урал и в Сибирь, в приволжские леса и степи, в Новороссию, в Астрахань… Из центральных и западных губерний помногу перебегали в Польшу. Иногда эти переселения приобретали вид настоящих массовых миграций: так например, в 1766 году из вотчины князей Трубецких в Петербургской губернии сбежали пять семейств. Скоро они соединились с крестьянами помещика Ганнибала числом более 350 человек и в таком составе вместе отправились в Польшу, гоня перед собой скот и телеги со скарбом. По жалобам помещиков, из имений только одной Смоленской губернии в польские пределы за несколько лет ушло свыше 50 000 крестьян.
Там выходцев из России охотно принимали. По сравнению с притеснениями, которые они терпели на родине, в Польше, по словам самих беглых, отягощений никаких для них нет: «знают только заплатить за грунт и панскую работу, а в прочем-де во всем вольны», не было ни рекрутских наборов, ни множества разорительных казенных повинностей, ни помещичьего произвола.
Ловить

Дворяне самостоятельно организовывали карательные экспедиции, которые пересекали рубежи Польши и других стран, вылавливали беглецов и возвращали их обратно.

Часто нападения на господ случались спонтанно, как реакция на очередную жестокость господина. О помещике Оренбургской губернии Габове в полицейском отчете указывалось, что он совершенно неспособен к управлению крестьянами «по грубости своего характера и по другим дурным качествам». Крестьянское терпение кончилось, когда он однажды, во время полевых работ, ударил несовершеннолетнего парня кулаком в лицо, и тут же получил от него удар лопатой по голове. Коллежский регистратор Шапошников убит в драке с собственными крестьянами, причем сообщалось при этом, что Шапошников «проводил жизнь в разврате и беспрестанном пьянстве».

Дворянин Полубояринов подвергал крестьян наказаниям, собственноручно избивал их, назначал в тяжелые работы. Однажды в риге он ударил по своему обыкновению одного из работников, тот неожиданно ответил ударом на удар, другие в то же мгновение пришли ему на помощь, избили помещика и удавили железной цепью.
практически неисчерпаем. Любопытный итог ему подвел в свое время князь Н. Волконский в статье, написанной уже после крестьянской реформы. Опираясь на документы, а также свои собственные данные, он утверждал, что «на каждого помещика хотя бы раз в его жизни нападали крестьяне»!
в большинстве случаев эти волнения не имели на себе и следа разнузданного мятежа или анархии. Крестьяне вели себя очень сдержанно, но решительно, с полным осознанием своей правоты. Как правило, «бунт» заключался в том, что все население поместья отказывалось повиноваться прежнему господину. В знак верности друг другу и решимости бороться до конца крестьяне целовали землю и не выходили на господские работы. Когда в усадьбу приезжали представители власти, иногда в сопровождении солдат, крестьяне отвечали, что против государя не бунтуют, но помещику повиноваться не станут, и что будут дожидаться из Петербурга известия о воле. Тогда в усадьбу направляли военную команду, силой заставляя крестьян подчиниться и тем вынуждая их к вооруженному сопротивлению.
После смерти помещика князя Н. Шаховского его сестра, поручица Наталья Пассек, получила в наследство несколько сел, в которых крестьяне при вводе наследницы во владение имениями возмутились, ни ее, ни ее управителя не пустили, объявили о своем намерении перейти в дворцовое ведомство, о чем с челобитной отправили посланцев в столицу. Отправленных для наведения порядка солдат под командованием капитана Балашова встретила толпа крестьян числом не менее 500 человек, вооруженных дубинами, косами и даже ружьями. В ответ на требование подчиниться собравшиеся потребовали императорского указа, на что один из офицеров, погрозив им шпагой, крикнул: «Вот мы вам дадим указ!», и солдаты по приказу командира начали стрелять на поражение. Крестьяне не растерялись и напали на противника, ранили более 30 солдат, и в том числе Балашова, который умер через три часа после схватки, а его отряд обратился в бегство.
Дело это окончилось для крестьян тем более благополучно, что Сенат признал неправомерным направление военной экспедиции в усадьбу в то время, как поручица Пассек не окончила тяжбу о наследстве со своей сестрой, генеральшей Карабановой, и, значит, крестьяне еще не были признаны ее собственностью. Впоследствии, конечно, мятежникам все же пришлось подчиниться, но, благодаря такому неожиданному решению Сената, вооруженное сопротивление правительственным войскам и убийство офицера прошло для них безнаказанным, что делает это происшествие едва ли не единственным исключением за всю историю.)


генерал-аншеф Бибиков, отправленный императрицей Екатериной на борьбу с восстанием. Вполне оценив всю серьезность положения и угрозу существующему строю, Бибиков сказал: «Не Пугачев важен, важно всеобщее негодование!»
Там, где проходили войска Пугачева или только слышно становилось об их приближении, крепостные крестьяне толпами валили навстречу, а господа бежали в противоположном направлении. Настроение и надежды первых выражались повсеместно такими словами: «Коли-б нам Бог дал хотя один год на воле пожить: теперь все мы помучены». А. Болотов из противоположного лагеря описывал панику среди дворянства: «Мы все удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливо все холопство и наши слуги, когда не вьявь, так в тайне сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали…»

многие события российского прошлого представлены потомкам «не в настоящем виде», указывал и на причину этого: «сие происходит только от того, что историю пишут не крестьяне, а помещики». Действительно, во многом благодаря этому обстоятельству жестокие раправы пугачевцев над дворянами остались навсегда мрачным пятном в памяти последующих поколений, а жестокости самих помещиков и несправедливость всего государственного строя в целом, вызвавшие крестьянское возмущение, отошли на задний план. Так родился помещичий миф о свирепости и природной дикости простого народа.
всплеск крестьянских восстаний начинается со вступлением на престол Павла I. Новый император распорядился привести к присяге всех жителей государства, и в том числе тех, кто принадлежал помещикам. Крепостным людям, лишенным права присяги самодержцам со времени правления Елизаветы, этот приказ показался если не манифестом о вольности, то, по крайней мере, предвещающим скорое освобождение.

За короткое время своего правления он успел раздать в частную собственность около 600 тысяч людей, при этом выделив для обеспечения нужд императорской семьи и всей династии 3 000 000 так называемых удельных крестьян. При Павле потеряли личную свободу жители областей Крыма и крестьянское население на Дону, отданное в распоряжение казачьей старшины.
Доктор Миливье, более двадцати лет проживший в России, с уверенностью сообщал Наполеону о том, что стоит только его войскам пересечь границу, крестьяне восстанут против господ и подарят ему империю Александра.
имениях князя Шаховского и действительного статского советника Алябьева крестьяне «вышли из повиновения, говоря, что они ныне французские». Из Смоленской, Тверской, Новгородской губерний также сообщали, что там крестьяне «возмечтали, что они принадлежать могут французам навсегда».

занимавшегося расследованием этого дела, несколько крестьян были найдены в сарае на заднем дворе. При расспросе они сказали, что прячутся от человека, «называющего себя будто бы помещиком их, но они ему не принадлежат, за помещика не почитают и повиноваться не будут».

Уверенность в скором освобождении была удивительно твердой и не угасала в течение всей эпохи крепостничества. Агенты правительства отмечали неуклонный рост вольнолюбивых настроений, сообщая в секретных отчетах, что повсеместно «поводом неповиновения помещичьих крестьян является… ложное понятие о правах их на свободу». Граф Бенкендорф писал императору Николаю Павловичу, что крестьяне «ждут своего освободителя, как евреи своего мессию… В начале каждого нового царствования мы видим бунты, потому что народные страсти не довольствуются желаниями и надеждами…»

новый император Александр II, после долгих колебаний, объяснявшихся в том числе и его личными убеждениями (будущий царь-освободитель еще в эпоху правления его отца, Николая I, принадлежал к придворной партии защитников крепостничества и отличался своими реакционными заявлениями), все же приказал начать подготовку к освобождению крестьян.
Вынужденная обстоятельствами и проведенная фактически вопреки воле самих реформаторов крестьянская «реформа» содержала целый ряд постановлений, ущемлявших права бывших крепостных людей и даже ухудшавших их положение, и была направлена в первую очередь на защиту интересов дворянства. Крестьяне были наделены земельными участками, за которые их обязали выплачивать выкупные платежи, порой в несколько раз превышавшие рыночную стоимость земли, причем от самого выкупа они не имели права отказаться. Они были лишены свободы передвижения, еще много лет им не выдавали на руки паспорта. В хозяйственном смысле бывшие помещичьи люди оказались закрепощены снова, только на этот раз — общиной, которая была наделена реформаторами полномочиями, сравнимыми с правами помещика, что затормозило развитие индивидуального хозяйства. «Освобожденные» крестьяне в результате реформы не только были ограблены, но по-прежнему не имели возможности по своей воле просто сменить место жительства. Их стремление к личной и хозяйственной независимости осталось нереализованным, но зато телесные наказания в Российской империи сохранялись исключительно для каторжников и бывших крепостных крестьян почти вплоть до начала первой русской революции 1905 года.

репрессии против староверов, виновных только в том, что они не хотели изменить благочестию и заветам первых русских святых, в это время приобретают непримиримый характер, а уничтожение древлеправославия при императоре Николае становится одной из главных задач внутренней политики. И это в то время, как в стране беспрепятственно открывались храмы и молитвенные дома протестантов, католиков, даже язычников.

Важной особенностью крепостного права в России является то, что оно представляет собой систему не столько сословного, сколько государственного угнетения народа, когда поместное душевладельческое дворянство выполняло роль не феодального господина, а полицейского надзирателя, которому за службу интересам правительства были переданы значительные полномочия в распоряжении порабощенными людьми.

только ничтожное число из них смогло выжить в новых условиях. Поместное дворянство, лишившись бесплатной рабочей силы, убедительно продемонстрировало свою деловую беспомощность. Российская экономика в целом, основу которой еще во второй половине XIX века составлял рабский труд, находилась в кризисе.
При этом нравственный вред от долгого существования крепостного права оказывается еще значительнее. Его мрачные будни, насыщенные жестокими наказаниями и пытками, показали со всей очевидностью, что наделение человека неограниченной властью над себе подобными становится непосильным испытанием, выявили крайний недостаток у него нравственных качеств и душевных сил выдерживать такое испытание. Но самым печальным последствием разделения высшего сословия и народа на классы господ и рабов было то, что оно привело к неустранимому духовному разъединению между ними. Народ и так называемый образованный слой, в первую очередь дворянство, на самом деле представляли собой две разные России, настолько отличные друг от друга, что у них не могло быть и не было ни единых интересов, ни единого будущего.

Закон почти всегда отступал перед деспотической волей того, кто обладал властью и деньгами. Причем глубоким заблуждением будет представлять себе, что подобное положение вещей лежало в русле традиционного развития страны. Совершенно наоборот — оно являлось серьезным шагом назад в формировании норм русского права, существовавших до имперского «просвещенного» века, было свидетельством несомненной социальной и культурной деградации государственности.



Аксаков С.Т. Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука. М., 1982.

М., 1986.
Водовозова Е.Н. На заре жизни. М., 1934.

Граф Аракчеев и военные поселения 1809–1831 гг. Рассказы очевидцев. М., 1871.
Граф Аракчеев и военные поселения 1809–1831 гг. Рассказы очевидцев. М., 1871.
Панаева А. Воспоминания. Л., 1929.
Пассек Т. Из дальних лет. Воспоминания. М., 1963.
Сабанеева Е.Л.. Воспоминания о былом — в кн.: История жизни благородной женщины. М., 1996.
Терпигорев С.Л. Потревоженные тени, М.-Л., 1959.
Щепкин М.С. Записки актера Щепкина. М., 1988.
Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. Радищев А. Путешествие из Петербурга в Москву. М., 1985.
Якушкин Д. Записки. М., 1951.

Война на Украине

 20 марта 22г

Российская операция на Украине, похоже, захлебнулась.

Показательна в этом плане повестка переговоров: признание Крыма российским, ДНР  и ЛНР  независимыми, отказ от вступления Украины в НАТО, ну и для тех кто останется вна Украине - статус русского языка как государственного.

Де-юре цели достигнуты, хотя изначально они подавались с большей помпой (денацификация и демилитаризация) и имели бы смысл, если были бы озвучены сразу.

Формально мир на таких условиях позволил бы убрать все санкции и даже  провозгласить победу ВВП, хотя несколько сомнительно, что отношения с Западом восстановятся на прежних условиях.

Тем не менее, очевидно, что боеспособность российской армии оказалась изрядно преувеличенной.

Согласится ли Украина?

03 АПРЕЛЯ 22

Муссируются слухи о некоем Рагнарекке (великой битве) в Донбассе. С точки зрения стратегии куда более интересным и неожиданным ходом было бы нанесение главного удара на юге - через Вознесенск к границе с Приднестровьем.